1. Нормы поведения животных также древни, как и потребность-и-способность получать информацию, познавать, без чего невозможно и само адекватное ситуациям поведение. Не убивай своего, а чужого не убивай без необходимости, защищай свою жизнь, свою территорию, не нарушай чужие границы, заботься о малышах – подобные нормы поведения свойственны большинству животных. Это нормы самосохранения, сохранения вида и рода. Они необходимы, без них невозможна сама жизнь. То есть они возникают из базовых, коренных потребностей. И не имеют никакого отношения к религии, установлениям богов и т.д., поскольку возникают до всякой религии. Сложнейшие формы поведения существуют и до возникновения самосознания, как показывают примеры удивительной жизни муравьев и других социальных животных. По наблюдениям К. Лоренца, многие даже сложные формы поведения: влюбленность, дружба, иерархичность и т.д. например, у серых гусей и у человека совпадают вплоть до забавных мелочей.
Так что основа человеческих норм поведения – весьма древняя, и эти нормы поддерживаются и регулируются жесткими условиями жизни природы и общества. В маленьком ребенке нет никаких представлений о нормах поведения, об опасном и неопасном, хорошем или плохом, в нем нет ни совести, ни добра, ни зла. Эти нормы в него внедряют окружающие, вначале на уровне рефлексов, а затем используя слово; ему постоянно говорят: нельзя, не делай этого, это хорошо, это плохо. Постепенно нормы превращаются во внутренней регулятор поведения, возникает совесть, чувство вины и т.д. Так что нормы и совесть – исключительно результат жизни человека в обществе.
2. Потребность и способность к самопознанию и осмыслению мира возникают у человека. И эта потребность порождает философию и религию. (Ушинский о религии и потребностях – т.10).
«Познай самого себя» — это слова Хилона, хотя их обычно приписывают Сократу. Самопознанию мешают три вещи: 1. нежелание быть в родстве с обезьяной; 2. эмоциональная антипатия к признанию того, что наше поведение подчиняется законам естественной причинности; 3. наследие идеалистической философии: деление на мир вещей, индифферентных в отношении ценностей, и мир человеческого внутреннего закона, который лишь один заслуживает название ценности. Такое деление замечательно оправдывает эгоцентризм человека, оно идет навстречу его антипатии к собственной зависимости от законов природы – и потому нет ничего удивительного в том, что оно так глубоко вросло в общественное сознание. Люди отказываются от самопознания. Когда Дж. Бруно сказал им, что они вместе с их планетой – это всего лишь пылинка среди бесчисленного множества других пылевых облаков, — они сожгли его. Когда Ч. Дарвин открыл, что они одного корня с животными, они с удовольствием сожгли бы и его; попыток заткнуть ему рот было предостаточно. Человечество препятствует самооценке всеми средствами; и поистине уместно призвать его к смирению и всерьез попытаться взорвать эти завалы чванства на пути к самопознанию. Связующее звено между животными и подлинно человечными людьми, которое долго ищут и никак не могут найти, — это мы. (По книге К. Лоренца «Агрессия». М., 1994, сс. 218-226).
Короче говоря, идея христиан, и вообще теистов, о творении или санкционировании этических норм богом является проекцией, перверсией: освящается задним числом то, что уже давно существовало. Что без Бога «все дозволено», нет добра и зла – это чистейшая фантазия, опровергаемая очевидными фактами. Атеисты могут обладать более совершенной моралью, чем многие верующие. А в культурах с не-теистическими религиями мораль существует, но, естественно, никак не связана с представлением о боге. Этика, нормы позитивного поведения – неотъемлемая часть духовного пути буддизма (см. выше), но никакого отношения богу-творцу это не имеет.
Социологические исследования также показывают, что последователи теистических религий более агрессивны к инакомыслящим, чем неверующие. Ближайший пример – тот же А. Кураев, который и сам агрессивен, и своими выступлениями вызывает враждебность. В каждой шутке есть доля шутки. Христиане сами про себя рассказывают разоблачительные анекдоты: в семье новообращенного, остальные члены его семьи – мученики; для христианина не христиане – это как раз и есть искомое среднее звено между обезьяной и человеком.
«Нашедший истину» нередко становится жестким, нетерпимым к тем, кто «не в истине». Большая определенность повышает энергию, но одновременно, у людей с узким кругозором, означает ригидность мышления, догматизм или фанатизм.
Христианская религия, провозгласив тезис о первенстве веры перед разумом, оказалось неспособной к творческому развитию и как следствие возникли теократия, преследование свободной мысли, инквизиция и аутодафе. Расхождению слова и дела и «перерождению» церкви способствовали также ригоризм и чрезмерность нравственных норм, предъявляемых христианством. На практике эти нормы не соблюдались не только в широких мирских, но и в узких церковных кругах. Тем не менее они оставались в числе официально освященных и проповедуемых. Такое расхождение между словом и делом имело пагубные последствия для общества: среди людей практичных и честолюбивых это приводило к демагогии, показному благочестию и ханжеству, а среди людей совестливых и искренне верующих – к глубоким духовным кризисам, массовой истерии[1], которыми исключительно богата история средневековья. Это расхождение способствовало распространению настроений цинизма и пессимизма, создавало прецедент к несоблюдению действительно положительных и практически выполнимых норм. (По книге Ф. Х. Кессиди. От мифа к логосу. М., 1972. С. 297-299).
Очень интересное изложение темы, включая анализ особенностей буддийской и христианской морали, см. в книге: Сангхаракшита. Благородный восьмеричный путь
Будды. СПб., Уддияна. 2004. (Глава 4. Принципы нравственности). (Оригинал на англ. опубликован в 1999 г.).