АНОМАЛИИ И ПАТОЛОГИЯ МЫШЛЕНИЯ, СОЗНАНИЯ И ИНТЕЛЛЕКТА (31.12.2025)

0.О границе между нормой и патологией
А. Искажения мышления под влиянием клеш
Б. Аномалия и патология мышления самого по себе
I. Аномальное образование понятий
II. Нарушения темпа мышления
III. Нарушение формы (стройности) мышления
IV. Нарушения мышления по содержанию, бред, паранойя
В. Расстройства речи
Г. Расстройства сознания и самосознания
Д. Ум и слабоумие
       

0. Нет четкой границы между нормальным и патологическим. «Отличить … психопатическую неполноценность от нормы – дело совершено невозможное, различие здесь колеблется в пределах «более» или «менее», — говорит К. Юнг. Ему вторит наш психиатр: «Говорить о какой-то точной психической «норме», свойственной некоему «среднему» человеку, очень сложно и, вероятно, вообще невозможно… Посредственность ни в коей мере не может быть принята за эталон» (Александровский Ю. А. Глазами психиатра. М., 1985. С.94). Изменения мышления под влиянием настроения, симпатии, гнева и т.д., — хотя они могут быть весьма значительными, так что кажется, что в одном человеке мы имеем дела с двумя личностями, — не относят к патологии: эти изменения свойственны большинству людей и не выходят за границы неписаной «нормы». Патологическим считают нечто чрезмерное по степени проявления и длительности, не присущее абсолютному большинству и переживаемое самим человеком как страдание, например, навязчивые фобии.

Между здоровьем и болезнью имеется ряд переходов. Так, (идя от уровня нормальности), существуют: акцентуированные личности; психопаты, включая шизоидов; страдающие неврозами; подверженные психозам. Ни одного человека нельзя назвать абсолютно нормальным. Каждый немножко невротик, немножко шизофреник и т.д. Болезнь – это нередко шарж на здоровье, т.е. развитие того, что свойственно здоровому человеку, до чрезмерной степени.

«Бредовые установки встречаются в повседневной жизни и при этом их не трактуют как болезненные. В ряду общеизвестных явлений можно назвать изменение образа того же самого человека под влиянием разнородных чувств; совершенно иначе видит его тот, кто любит, нежели тот, кто боится и ненавидит. В обоих случаях видимый образ весьма значительно отличается от действительности. Подобным образом изменяется образ окружающей действительности под влиянием чувств несправедливости, вины, ревности и других фиксированных эмоциональных установок. Различное видение мира при этом, однако, не выходит за рамки разнородности социально принятых норм, и поэтому эти люди не трактуются как психически больные несмотря на то, что они могут напоминать бредовых больных как с точки зрения силы и фиксированности чувств, так и в плане искажения образа действительности и сопротивления любым попыткам коррекции». (Кемпинский А.  Психология шизофрении. СПб, 1998, с. 98).

           Но любая даже нормальная самсарическая («мирская») психика с духовной точки зрения ненормальна, болезненна. Иначе, какой смысл вообще в духовном учении, в Пути, который и состоит как раз в выходе из «юдоли страданий»)? Пребывание в самсаре, вовлеченность в самсару, даже самое благополучное, есть страдание (духкха), а страдание – основной признак болезни.

В последние десятилетия наблюдается рост психических отклонений во многих странах. Иногда можно услышать о том, что четверть и более всего населения страны в принципе нуждается в психиатрической или психологической помощи. Особенно часты, по-видимому, невротические расстройства, невротизация, вызываемая общей напряженностью и противоречивостью современной жизни. Люди все более становятся подверженными депрессиям, «энергетическим» нарушениям. Еще в «Йога-сутре» отмечается, что подавленность (даурманасья) и «дрожание членов» (признак невротизма?) связаны с отсутствием сосредоточенности, т.е., мы можем сказать, с отсутствием серьезной цели в жизни. 

В западной или российской психиатрии нет абсолютно четкой классификации психических расстройств. Подобные классификации и не могут быть однозначными. Ведь для этого необходимо было бы абсолютное познание психики и при этом с какой-то единой точки зрения. Но по общему признанию, психиатрия находится почти в младенческом состоянии, а психология не представляет собой единую систему, а множество школ. Познание же психики бесконечно, «столь глубок ее логос» (Гераклит). 

Но в этой главе мы и не ставим целью полное и исчерпывающее описание психических аномалий. Здесь речь в основном о том, что искажает процесс правильного осмысления и осознания и препятствует правильному пониманию и духовному развитию. В принципе, основные аномалии-препятствия этого рода описываются прежде всего, как клеши.

           (Самое общее деление стихии психики: (1) нормальность – (2) промежуточное между нормальным и болезнью – (3) явная болезнь. Не следует сводить это деление только к здоровью и болезни. Множество известных личностей: ученых, писателей, поэтов, художников страдали заметными психическими аномалиями, но их творчество не сводилось ведь к болезни. Говорить, например, что Достоевский – эпилетик, это значит не сказать ничего о его творчестве и о богатейшем психологическом и духовном содержании его произведений. Некоторые находят заметные отклонения от нормы даже у Э.Лимонова. Но, господа «психиатры», Лимонов – состоявшиася личность, его писательство признано, он сидел в тюрьме (а не в психбольнице), бывал в горячих точках, организовывал политические партии, пользуется вниманием женщин, у него – дети. Дм. Быков хотел бы создать его жизнеописание. А кто-то уже издал книги о нем. Короче говоря, его достаточная нормальность подтверждена его жизнью, творчеством и кругом его общения (коммуникаций). Его «ненормальность – в пределах нормы». Не следует заниматься излишней психиатризацией личностей и явлений. Это само по себе может оказаться несколько ненормальным).

А. Искажение правильности мышления под влиянием клеш

Клеши – неведенье, эгоцентризм, страсть, гнев, гордость, зависть и т.д. Они являются причинами неадекватных психических реакций и процессов.

1. Неведение (скр. авидья, тиб. маригпа) – «врожденное», «аксиоматическое» признание-восприятие противоположности (отделенности друг от друга) субъекта и объекта, «я» и обстоятельств, «я» и окружающего.  Это деление всех явлений на «я» и «не-я». Хотя для обычной жизни, для практической деятельности и для науки, диада «субъект-объект» явление «само собой разумеющееся», в духовной сфере это не столь очевидно. В адвайта-веданте и махаяне деление на субъект и объект считается иллюзорным (согласно концепции о двух истинах: относительной и высшей).

1а. В более понятной форме неведение – это принятие невечного за вечное, абсолютизация относительных явлений. Влюбленный считает предмет своей любви и привязанности идеалом, сосредоточием всех совершенств и ценностей, т. е.  происходит неадекватная абсолютизация.

1б. Проекция (перенесение) субъективного на объект (субъективирование, интерполяция, скр. адхьяса) – это основное проявление авидьи, согласно адвайта-веданте. «Психическая жизнь… проецировалась вовне. … Вместе с отводом проекций медленно развивалось знание. … Все промежутки между действительными познаниями заполнены проекциями» (К. Юнг. Архетип и символ. 1991. С. 185).

1в. Но даже и на обыденном уровне мы можем заметить большую условность деления на «я» и обстоятельства. Обстоятельства считаются чем-то внешним. Но как возникают обстоятельства?  Мы участвовали в их создании, т.е. были их причиной. И таким образом обстоятельства и мы – единое явление. Обстоятельства – это мы. Все происходящее с нами есть результат наших действий. Точно также страна, окружающая нас природа неразрывно связаны с нами, ведь мы оказались в этом окружении не случайно.

1г. Поэтому ссылаться на обстоятельства, как на какие-то абсолютные препятствия для осуществления целей или движения по пути – позиция неадекватная.  «Всё зависит от обстоятельств» — это крайность.   «Всё зависит от нас самих» — это тоже крайность, но она ближе к реальности и, кроме того, это позиция активного человека, который использует максимум своих возможностей.

2. Я-и-привязанность-к-нему (тиб. бдаг.дзин).  Восприятие и действия живого существа организованы, контролируются определенным центром. Для человека это центральная нервная система и на уровне сознания – это «я». Любое сознательное действие, восприятие, мышление неизбежно эгоцентричны: ведь никто за нас не может мыслить и т.п. Звуки мы слышим справа, слева, сверху, звуки идут к нам как к физическому центру, это естественная точка отсчета.  Таким образом, эго, «я», эгоцентризм (в нейтральном смысле) для относительной реальности (для обычного сознания), в которой господствует отношение субъект-объект, явление неизбежное и «естественное».

     Отсутствие такого центра привело бы к дезориентации, к дезинтеграции психики, зомбизации и гибели.  «Ослабление духовности в человеке, утрата центра и ведет к распадению на куски и осколки. Это есть процесс разложения, диссоциации личности» (Н. Бердяев).

    «Нарушение чувства [реальности «я»] обнаруживается прежде всего в таких проявлениях, как деперсонализация и дереализация».   

    (О расщеплении «я»). «…Чувство идентичности сохраняется благодаря интеграционным способностям; из множества противоречий создается единое целое. При шизофрении эти способности оказываются ослабленными. Целое оказывается разрушенным. Нет больше единого «я»; теперь их много. «Имя мое легион, ибо нас много»

     (Разрушение «я»). При острых формах шизофрении … «я хочу» фактически перестает существовать; больной оказывается в плену необычных событий, которые происходят в нем самом и в его окружении, утрачивая способность выбора; его несет бурный поток…». (А. Кемпинский. Психология шизофрении. СПб, 1998, с.214, 216, 219).

2а. Но нейтральное эго встречается редко. Почти всегда эго, «я» существует вместе с привязанностью к нему. То есть обычно существует гипертрофированное эго (гипер-эго), называемое нами обычно просто«эго», и которое проявляется как гордость, самомнение, самолюбие, властолюбие, своеволие, самоутверждение, самоуверенность, высокомерие и т.д., а также как обидчивость (явный признак гордости), ранимость, и всякие неприятные реакции и переживания, когда мы слышим что-либо отрицательное о себе.

Но привязанность искажает адекватность познания. Поэтому о себе мы судим необъективно, не видим недостатков, преувеличиваем достоинства, оправдываем себя, в то время как легко замечаем недостатки других. Из ста критических мыслей едва ли одну мы относим к самим себе, все остальные мы направляем на других и на «обстоятельства». Это было отмечено еще в глубокой древности.  В Евангелии обвиняются в лицемерии те, кто видит сучок в глазу другого, а бревна в собственном глазу не замечает. Еще более древняя Дхаммапада говорит: «Легко увидеть изъяны других, свои же, напротив, увидеть трудно. Ибо чужие изъяны рассеивают, как шелуху; свои же, напротив, скрывают, как искусный шулер несчастливую кость» (строфа 252).

«Одной из основных особенностей построения человеческого мира и, вероятно, мира животных является его эгоцентрический характер. Центральной точкой отсчета, вокруг которой все вращается, является данный человек…  Бредовая структура, помимо прочего, основывается на том, что эгоцентричность системы подвергается все большему акцентированию. При этом исчезает нормальная перспектива, которая позволяет отделить «то, что касается меня» от «того, что меня не касается». Больного касается всё, всё к нему относится. …» (Кемпинский, указ. соч., с.41).

2б. Действительно, легко заметить, что основной причиной, главной действующей силой («пружиной») многих психопатологий является гипертрофированное «я» и сосредоточенность, «зацикленность» на личных проблемах. В бреде преследования, изобретательства, социального реформаторства, мессианства, величия и т.д. мы видим акцент на ценности своей личности: ведь не может же весь мир ополчиться на незначительного человека!  А невротики   отличаются исключительной сосредоточенностью на своих личных проблемах; парадоксальным образом они, не зная усталости, часами рассказывают о своей усталости и других болячках.

Но, опять-таки парадоксальным образом, чрезмерная сосредоточенность на собственных проблемах (в отличие от проблем научных и т.п.) не способствует их разрешению; наоборот, проблемы разрастаются. И это относится не только к невротикам, но и вообще ко всем людям. 

2в. Давно замечено: если даже мы и не выпячиваем перед другими свои достоинства, то, по крайней мере, скрываем недостатки. Но благодаря такой установке, наши недостатки скрываются во многом и от нас самих. Таким образом, что также хорошо известно, существует расхождение между нашим представлением о себе и тем, каковы мы на самом деле. Попросту говоря, мы себя идеализируем. При этом нередко наши ближние видят наши особенности лучше, чем мы сами. Некто, проведя в медитации два часа, обнаружил у себя много ужасного. Но если бы он расспросил друзей, то ему не понадобилось бы и медитации. Когда это расхождение становится весьма значительным, оно переходит границу нормальности. Самомнение ведет к отрыву от реальности, к неспособности слушать других. Часто вместо диалога мы слышим два монолога (а в случае явной патологии наблюдают одиноко сидящего человека, говорящего с кем-то невидимым).

         Зачастую, никакими доводами в ссоре и споре нас нельзя убедить в том, что мы не правы.  Не прав или «виноват» именно другой.

2г. Примечательное явление – порочный круг во взаимоотношениях двух гипертрофированных «я». Каждый видит в другом (т. е. проецирует на другого) свои изъяны, так что дискуссии или препирательства могут продолжаться бесконечно: каждый находит все новые аргументы в пользу своей точки зрения, и не хочет выйти из «колеи».   «Очень часто приходится слышать, как люди обращают друг к другу одни и те же упреки, называя друг друга, к примеру, упрямыми, пристрастными, придирчивыми, когда они придерживаются разных мнений. … так что правые и неправые говорят почти что одним языком, сетуют на одно и то же и приписывают друг другу одни и те же пороки» (Арно и Николь, Логика, или Искусство мыслить. М., 1991. С. 270).

     При длительных и эмоционально окрашенных спорах оппоненты могут незаметно для себя меняться позициями. Один начинает утверждать то, что ранее отрицал и то, что утверждал его оппонент.

2д. Таким образом, привязанность к «я» препятствует как самопознанию, так и познанию объектов. Эта привязанность – главное препятствие на духовном пути.  Но даже обычный человек испытывает временами состояния преодоления этого гипер—эго, когда эго становится нейтральным, что воспринимается как его растворение, исчезновение, отсутствие.

3. Привязанность к «я» проявляется, далее, в появлении понятий «моё» (то, что якобы принадлежит мне) и «чужое». К своему (родственники, друзья, вещи) мы испытываем привязанность, к чужому – равнодушие или антипатию. То есть возникают страсть—привязанность и антипатия—ненависть.

4. То, как (1) страсть-привязанность (скр. рага) и

                            (2) отвращение—ненависть (двеша), гнев и т.п. влияют на мышление и поведение – общеизвестно. Страсть ослепляет, ненависть ослепляет. Предмет страсти переоценивается, ему приписывают всевозможные совершенства.  По страсти совершают множество безумств, как показывает история, романы и поэзия. А в том, что мы ненавидим, мы усматриваем лишь недостатки, злые умыслы и т.п. Из-за ненависти и гнева совершается множество злодеяний. Человек, охваченный страстью-любовью и тот же человек, охваченный ненавистью – это два совершенно разных человека, настолько поведение и ход мышления разнится в этих двух состояниях. Меняется и восприятие окружающего. Для влюбленного всё окружающее сияет, и другие представляются ангелами. При ненависти все мрачнеет, и другие также покрываются мрачным флёром. Мышление оказывается односторонним, необъективным. В привязанности мы подбираем положительные аргументы «в пользу», при ненависти мы подбираем аргументы «против». Когда проходит ненависть, мы сами удивляемся, насколько субъективными и несправедливыми мы были.

Шекспир так описывает любовь-страсть:

Любовь недуг. Моя душа больна
Томительной неутомимой жаждой.
Того же яда требует она,
Который отравил ее однажды.
Мой разум-врач мою любовь лечил.
Она отвергла травы и коренья
И бедный разум выбился из сил
И нас покинул, потеряв терпенье.
Отныне наш недуг неизлечим.
Душа ни в чем покоя не находит.
Покинутые разумом моим
И чувства, и слова по воле бродят.
И долго мне лишенному ума,
Казался раем ад, а светом тьма!

4а. Страсть и ненависть имеют обычной причиной привязанность к «я» и «мое». Но непосредственно страсть и ненависть, симпатия и антипатия зависят от информации об объекте. От того, как мы познаём его: объективно или искаженно. Тот, кто хочет вызвать у других ненависть к кому-либо, указывает на его недостатки, пороки, на все отрицательное, т.е. сознательно выбирает одностороннюю позицию. В действительности любой объект многосторонен (или, по крайней мере, «черно-бел») и потому для адекватной реакции необходимо познание его во всей полноте.

4б. Из-за длительной антипатии к какой-либо стране или режиму мышление и поведение целых народов оказывается неадекватным, «закоплексованным», т.е. антипатия распространяется ими и на тех, кто никак не является и не мог быть причиной их неприятностей. Таковы, например, современные прибалтийские нации в отношении к русским.  Закомплексованными оказались, и многие жители бывшего СССР относительно прошлой нашей жизни, «коммуняк» и т.д. Во всем этом они видят теперь только негатив… 

5. «Инстинкт самосохранения». Потребность самосохранения проявляется на биологическом и психологическом уровнях. Первый уровень – глубоко врожденный инстинкт, присущий любому живому существу, второй – принадлежность человека или существа с развитым «я», личности.

5а. Эта раздвоенность (существование двух уровней) ведет к большей, в сравнении с животными, нелогичности. Не все, что «полезно» для психологического «я», действительно полезно.  Гордость, тщеславие, стыд и т.д. заставляют говорить то, что не соответствует действительности. Следует различать объективное познание, и суждения и реакции, вызванные «инстинктом самосохранения».

5б. Страх смерти, потери здоровья, благополучия очевидным образом влияет на ход мышления и поведения отдельного человека и целых народов. Лишь исключительные личности преодолевают страх смерти и трагических невзгод, т.е глубокую привязанность к собственному телу. Большинство склонно к ежедневным компромиссам в отношениях с другими (и с собой) ради комфорта, выгоды и спокойствия. История показывает, что миллионы становятся конформистами и пособниками диктатур, спецслужб и т.д. Со сменой режима, они приспосабливаются к новому режиму, носителю противоположных ориентаций.   

5г. В собственно психиатрическом смысле к расстройствам инстинкта самосохранения относят его усиление (усиленное стремление ускользнуть от опасных ситуаций и решений или наоборот протест, агрессия) и ослабление (безразличие к своей жизни и стремление к суициду).     

6. Едва ли можно найти человека избежавшего ловушки эго в своей деятельности. Почти всякий, играющий роль эксперта, руководителя и даже просто работающий длительное время в любой области, приобретает убеждение в своем превосходстве над тем, кто в этой области не работает. «Хотите стать великим человеком? – Займите высокий пост на несколько лет». Постоянное обращение с просьбами, официальная вежливость и нередко лесть («льстец – это тот, кто говорит о нас именно то, что мы сами о себе думаем») в конце концов убеждают руководителя в том, что он выдающаяся личность и демиург, творец реальности.

7. То, что есть на самом деле – это высшая цель и ценность. Но на относительном уровне постоянно возникают контроверзы между истиной (сатья) и самосохранением, благополучием (ахимса). Требование «не навреди» часто ведет ко лжи, неискренности. «Всегда бываешь невежливым, когда говоришь правду». «Правда глаза колет». Редко другим говорят прямо об их недостатках или ошибках. Чаще всего эти высказывания облекают в завуалированную форму, при этом трудно избежать того, чтобы не исказить самих фактов. Если это приходится делать часто, то формулы вежливости и т.п. заменяют сами факты. Постоянные любезности и уклончивые фразы нередко превращаются в оболочку, скрывающую человека от других, препятствуют адекватному видению другого человека и даже, парадоксальным образом, могут быть формой агрессивности. Неискренность, «политика» и т.п. явления близкие ко лжи, вызываются «благими мотивами»: дабы не обидеть человека. Но эта неискренность может быть вызвана и страхом потерять какие-то блага, например даже хорошие отношения с людьми («говоришь правду – теряешь дружбу»), что фактически часто совпадает с корыстью.

7а. Страх или корысть являются причинами лжи в прямом смысле слова. Страх перед наказанием, потерей репутации, материальных ценностей. (см.о лжи – Кемпинский, Психология шизофрении. С. 164)

8. Хорошо известно сильнейшие влияние интересов на логику индивидов, партий, групп, социальных слоев. Еще в древности говорили: если бы геометрические аксиомы противоречили интересам людей, то они, наверное, опровергались бы!

9. (Несколько слов о явлении, которое лежит уже в сфере самого мышления, но по форме сходно с отмеченным в п. 8). Легко заметить, что логичность мышления нарушается также под влиянием застывшей идеи, догмы, установки, которая определяет (регулирует) ход и направленность мысли. Тот, кто склонен превозносить Запад, будет предвзято толковать факты, или подбирать аргументы в пользу своей установки, причем это происходит как бы автоматически, не специально, а естественным образом. Христианин, какие бы доводы, факты и знания он не воспринимал, все будет подводить к тому, что мир сотворен богом и т.д. Принципы мировоззрения или отдельные предрассудки, сами будучи результатами  мыслительной деятельности, затем  определяют ход мышления (т.е. становятся «причиной»). Но, собственно, это общая особенность мышления. Мысли лишь при расслабленном состоянии нашем текут ассоциативно. Произвольное же мышление уже определяется целью, объектом. То есть мышление, ход рассуждений фактически всегда «несвободен», его направление определяется «неподвижными», инертными структурами (принципы, предрассудки, стойкие установки на определенное понимание). Это неизбежно, но важно выработать правильные принципы мировоззрения и проч., так чтобы мышление было наиболее правильным. Например, четкую установку на познание всего таким, как оно есть на самом деле.   

Б. Аномалии и патология мышления, взятого самого по себе.

I. Аномальное образования понятий

             1.Псевдопонятия (англ. pseudoconcept) – вид допонятийного обобщения, образующегося вне специального обучения при усвоении детьми значений слов.

2. Уплотнение понятий (агглютинация) – слияние далеких друг от друга понятий (и образов).

            3. Неологизмы – употребление больным им самим созданного языка или особого шифра (криптография). Неологизмы – «новые слова», они могут быть и удачными применяются поэтами и бессмысленными, например, «это не жизнь, а афеиды и полторании». 

        II. Динамические особенности мышления

  «К динамической стороне мыслительных процессов можно отнести их темп, относительную их скорость или замедленность, плавность или прерывистость. …

    1. Ускорение («скачка идей») и замедление

     К аномалиям и патологии мышления (скорее, психики в целом) относят также ускоренное его (мышления) течение или, наоборот, заторможенность, мышление в замедленном темпе («за минуту приходит в голову всего одна мысль»).

     Значительно, например, замедлены процессы мышления при депрессии, энцефалите, эпилепсии. («Идиот» Достоевского):  «Если болезнь усиливалась и припадки повторялись несколько раз сряду… ум хотя и работал, но логическое течение мысли как бы обрывалось. Больше двух или трех идей последовательно я не мог сказать сряду».      

       3. Ментизм (наплыв мыслей) – тягостный навязчивый непроизвольный и неуправляемый поток мыслей, воспоминаний, образов; «вихрь идей»; «человек не может остановить поток мыслей, также произвольно переменить их содержание».

     «При напряженном мыслительном процессе… имеет место значительное повышение мышечного тонуса, изменение плетизмограммы, учащение пульса. Умственное напряжение охватывает, таким образом, весь организм человека, определяет общую напряженность»(Лебединский М.С.,Мясищев В.Н. Введение в медицинскую психологию. Л., 1966. С 164-65).

       3. Задержка, остановка, перерыв мышления (шперрунг) — внезапная остановка течения мыслей («пропадание  мыслей») на фоне непомраченного сознания.

III. Нарушение формы (стройности?) мышления

          1.Патологическая обстоятельность (вязкость) —  неспособность отделять главное от второстепенного, увязание в деталях, трудность переключения с одной темы на другую.

2. Резонёрство. В психиатрии под резонёрством понимается пустое рассуждательство, бесплодное мудрствование, рассуждение, оторванное от жизни.  Классический пример: Врач: Как Вы себя чувствуете? — Больной: Я чувствую себя хорошо, а раз я чувствую себя хорошо, значит, я чувствую себя плохо». 

           «Резонерством мы называем здесь стремление к различного рода отвлеченным построениям, основанным не на изучении того или иного явления по существу, а на поверхностных аналогиях и сближениях, на игнорировании тех или иных законов логики и на софистических уловках. В результате имеющие внешний вид правильности и последовательности рассуждения в действительности оказываются основанными на тех или иных грубых ошибках в доказательстве» (Ганнушкин П.Б, Клиника психопатий…, 2000.  С. 103).    

3. Паралогическое мышление (то есть ненамеренно, непроизвольно нелогичное,) – соединение несопоставимых обстоятельств, противоречивых идей, образов с непроизвольной подменой одних понятий другими; соскальзывание с основного ряда мышления на побочный, часто с утратой логической связи, мышление с «выкрутасами».

4. Амбитендентность мышления – одновременное возникновение взаимоисключающих идей.

            5. Разорванность (нет связи между предложениями, с одной стороны, и мыслями, с другой). Разорванное мышление – грамматически упорядоченное, но лишенное смысла. Речь лишена содержания, но сохраняет грамматическую связь между отдельными элементами фраз. Например, на вопрос о самочувствии больной отвечает: «Ничего, капустная склока, причем тут Виноградов…».

             6. Бессвязность (нет связи между словами). Бессвязное (инкогерентное) мышление в своей крайней степени проявляется в речи, представляющий собой беспорядочный, бессмысленный набор (поток) слов, «словесную окрошку».

           7. Инкогеренция (нет связи даже между слогами).

            8. Аутистическое мышление. Аутизм – уход, оторванность, отчуждение, отгороженность от реальности, от внешнего мира (т.е в основном от непосредственного общения с людьми) и погруженность в мир личных переживаний.

        «Неудовлетворенность собственной активностью во внешнем мире ведет к тому, что активность переносится во внутренний мир; диспропорция между фантазией и действительностью становится всё больше. Расщепление между внутренним миром и миром внешним лишь до определенной границы действует стимулирующе; мир нереализованных фантазий, мыслей, чувств не может разрастаться до бесконечности (Кемпинский. Психология шизофрении . С. 173 – 175).

    (Аутизм и деспотическая установка). Нередко в основании аутизма лежит неспособность осциллировать  между установками «я управляю» и «я управляемый». Среда, в которой нельзя быть властителем, становится чужой и враждебной, высвобождает тенденцию к бегству на безопасную территорию, обозначенную местоимением «мой». Зависть вызывают те, кто свободно двигаются за пределами этой территории. Возникают фантазии о том, чтобы одолеть их и распространить свою власть на чужое окружение. …

     Деспотическая установка тормозит развитие чувства реальности. Взаимодействие с окружением редуцируется к навязыванию ему собственной структуры. … Деспотизм и пониженное чувство реальности характеризуют эмоционально-чувственную незрелость. …  В отказе от экспансии в окружающий мир, вытекающий из невозможности принятия собственного поражения, можно выделить две фазы: в фазе зависти еще остается надежда   завоевания главенствующей позиции в мире, реальность которого принимается; в фазе безразличия действительность окружающего мира становится далекой и чужой, человек бежит от нее в мир грез либо снов. (Кемпинский. Указ. соч., с. 183 – 187).

     Условием адекватного функционирования «я» является постоянный обмен информацией между человеком и его окружением. … Аутистическая установка нарушает, прежде всего, этот процесс. Человек, который отдаляется от реальной жизни, все больше замыкается в мире собственных переживаний и все слабее воспринимает окружающий мир. Его «Я» расширяется до невероятных размеров…» (Указ. соч., с. 211).

         9. Символическое мышление – то, в котором понятиям, словам, наблюдаемым явлениям придается иносказательное значение, особый смысл.

       Сюда, видимо, можно отнести довольно распространенную склонность, иногда явно патологическую, к символизирующему анализу и толкованию слов, изображений (гербов и пр.)  и т.д. Так, слово «демократ» толкуют как «демон кратный» и отсюда делают выводы и прогнозы для политической жизни страны. Говорят об особом влиянии языка или даже алфавита на судьбы народа. В таком же духе толкуют двуглавого орла, как фигуру неустойчивую и потому соответственно влияющую на судьбы страны. А некую особу инопланетяне пытаются похитить «через умляут», поскольку обыкновенные способы похищения были ею предотвращены. Сродни этому и так называемая нумерология  (См. у Гегеля критику нумерологии в «Большой логике»). Вообще символы, общие образы и описания очень многозначны, поэтому каждый толкует их на свой лад, в зависимости от желаний и установок. Во все времена и повсюду люди, прочитавшие Апокалипсис, тут же обнаруживали явные признаки «конца света», что привело за две тысячи лет существования христианства к немалым жертвам.

          10. Вербигерация – стереотипное повторение одних и тех слов или словосочетаний.

          11. Персеверация – застревание в сознании одной какой-либо мысли или представления с монотонным их повторением в ответ на вновь задаваемые вопросы, которые уже не имеют к первоначальным никакого отношения.

        «Тенденция к повторению… — явление, распространенное среди всех живых организмов; на ней основывается выработка рефлексов, навыков и т.п. Ее следует трактовать как проявление ритмичности, характерное для самой жизни. … при возникновении персевераций играет роль момент упорства (perseverare означает «стоять на своём», «продолжать делать дальше»). В этом смысле персеверация является выражением тенденции живого организма к сохранению собственной функциональной структуры вопреки противодействию со стороны окружения. Стремление к сохранению собственного индивидуального порядка – основная особенность жизни». (Кемпинский . Указ. соч., с. 49 – 50)

         12. Аффективное мышление – суждения и умозаключения строятся не логически, они исходят непосредственно из эмоций и желаний (см. выше и ниже). 

                                             ***

         13. Странным образом в обычных учебниках психиатрии не описываются нарушения операций мышления (анализ, синтез и проч.). В «Патопсихологии» Зейгарник Б.В. (Издательство МГУ, 1986) мы встречаем описание нарушений обобщения. Даем описание согласно тексту этого издания (стр. 178 и далее).

        Снижение уровня обобщения состоит в том, что в суждениях больных доминируют непосредственные представления о предметах и явлениях; оперирование общими признаками заменяется   установлением сугубо конкретных связей между предметами.   При ярко выраженном снижении уровня обобщения больным вообще недоступна задача на классификацию: предметы оказываются для них настолько различными, что не могут быть объединены. Даже стол и стул нельзя отнести к одной группе, так как «на стуле сидят, а на столе работают и кушают».

         В отличие от снижения уровня обобщения и от нормальной способности к обобщению, можно наблюдать искаженные варианты обобщения: по признакам несущественным или абстрактным (оторванным от реальности). 

IV. Нарушение мышления по содержанию 

1. Доминирующие мысли

          2. Навязчивые идеи (мысли, возникающие помимо воли и воспринимаемые какболезненные).  Навязчивые явления, или состояния (синонимы: ананказм, обсессия, навязчивость) –возникновение непреодолимых чуждых личности мыслей (обычно неприятных), представлений, воспоминаний, сомнений, страхов, стремлений и действий при сохранности критического отношения к ним (в отличие от бреда).

3. Сверхценные идеи (переоценка реальных фактов)

            С завышенной самооценкой собственной личности связаны так называемые сверхценные идеи, которые занимают среднее положение между явлениями бреда и здоровой увлеченностью. Это промежуточное положение создает трудность в их диагностике и в оценке их для личности и общества. К признакам сверхценных идей относят (см. Меграбян А. А. Общая психопатология. М.,1972) их сомнительность, спорность, оторванность от действительности, непреодолимую тенденцию.

      Но ясно, что это слишком неопределенные критерии — Что вообще не сомнительно и не спорно? И кто может определить, насколько какая-то идея оторвана от жизни, от действительности? И кто делал великие открытия, обладая лишь нормальным обывательским интересом, без «непреодолимой тенденции» довести дело до конца?

       Справочник по психиатрии также дает не очень четкое описание. — «Примером   сверхценных образований может быть «открытие» или «изобретение», которому автор придает неоправданно большое значение. Он настаивает на немедленном внедрении его в практику [и т.д.] …. Кверулянтская борьба (сутяжничество), предпринимаемая с целью … безусловного признания «изобретения» («открытия»), — обычное развитие сверхценных идей. Они отличаются от бреда толкования (интерпретативного) тем, что в основе их лежат реальные факты и события, а источники бреда – целиком ошибочные умозаключения» (Справочник по психиатрии. М, 1985. С. 65).

     («Эмоциональная заряженность» — вероятно, заметный признак, сопровождающий сверхценные идеи.).

      Выявление патологичности «сверхценных идей» требует более точных формулировок, но, самое главное: патологичность их может быть установлена лишь на практике, в конкретных случаях.

     Более содержательно на эту тему пишет Кречмер. («Гениальные люди. СПб. 1999. С. 279)

«Сверхценные идеи принадлежат к числу важнейших побудителей человеческих действий. Сверхценная идея собирает «в наименьшей точке величайшую силу», а потому она особенно подходит к сверлящему, проникающему вглубь мышлению, к некоторым видам исследовательской и изобретательской деятельности, вообще к процессу достижения концентрированных высоких результатов. В любви и в политике возникают сильнейшие сверхценные идеи, тиранически сводящие к себе все мышление и делающие человека слепым ко всему постороннему. … Сверхценная идея действует как полюс магнита на железные опилки. Все укладывается концентрически вокруг нее и направлено на нее. Вся энергия устремляется к ней, все мысли в ней соотносятся. Кругозор, следовательно, сильно сужается. Сверхценная идея выбирает всегда из имеющегося в ее распоряжении материала лишь те наблюдения и воспоминания, котороые ей подходят или могут быть обращены в ее пользу; все то, что не иметь для не цены или ей противоречит, исключается из сознания и не находит отзвука.   … сверхценная идея имеет двоякий результат: 1) суженный душевный кругозор с кататимным подбором психического материала и 2) склонность к идеям отношения, которая у психопатов может привести к систематически построенным параноическим бредовым представлениям».

  А вот описание Ясперса: «Сверхценные идеи — это убеждения, сильно акцентированные благодаря аффекту, который может быть понят в свете характерологических качеств данной личности и ее истории. Под воздействием этого сильного аффекта личность отождествляет себя с идеями, которые в итоге ошибочно принимаются за истинные. В психологическом аспекте упорное нежелание отказываться от сверхценных идей не отличается от научной приверженности истине или страстной политической или этической убежденности. Различие между этими феноменами состоит только в ложности сверхценных идей. Последние встречаются как у психопатов, так и у здоровых людей; они могут принимать также форму «бреда» — идей изобретательства, ревности, кверулянтства (сутяжничества) и т. п. Такие сверхценные идеи следует четко отличать от бреда в собственном смысле. Они представляют собой единичные идеи, развитие которых может быть понято на основе знания о свойствах и ситуации данной личности — тогда как истинные бредовые идеи суть недоступные психологическому пониманию рассеянные продукты кристаллизации неясных бредовых переживаний и диффузных, путанных ассоциаций; правильнее было бы считать их симптомами болезненного процесса, который может быть идентифицирован также на основании других симптомов» (Общая психопатология. М., 1997. С.143-144).

3а. Фанатизм и фанатики.

            «Фанатизм – это всегда компенсация тайного сомнения». «Фанатизм всегда является признаком подавляемого сомнения. Это можно изучать на примере истории церкви. Во все времена, когда церковь начинала шататься, в церковном слоге появлялся фанатизм или же просто возникали секты фанатиков… Когда человек действительно убежден, он совершенно спокоен и может без всяких обид делать свою веру предметом обсуждения…» (К. Юнг).

       «Этим термином, согласно обычной речи, обозначаются люди, с исключительной страстностью посвящающие всю свою жизнь служению одному делу, одной идее, служению, совершенно не оставляющему в их личности мест ни для каких других интересов. Таким образом, фанатики, как и параноики, люди «сверхценных идей», как те, так и другие, односторонние и субъективные. Отличает их от параноиков то, что они не выдвигают так, как последние, на передний план свою личность, а боолее или менее бескорыстно подчиняют свою личность тем или другим идеям общего характера. Центр тяжести их интересов лежит не в самих идеях, а в претворении их в жизнь… …среди фанатиков встречаются и высокоодаренные субъекты, но большинство их все-таки люди неумные, ограниченные. Их мировоззрение не отличается сложностью: оно состоит из небольшого количества идей, чаще всего заимствованных, но благодаря своей сильной аффективной окраске глубоко сросшихся со всей их личностью…  фанатики совершенно не испытывают потребности в логическом обосновании этих идей, заменяя последнее отвергающей всякие доказательства верой в то, что им хочется (quod volumes, credimus)  (Ганнушкин. Клиника психопатий… М., 2000. С. 35). 

4. Бредовые идеи (болезненные ложные суждения, не поддающиеся коррекции)

              Бред – идеи, суждения, не соответствующие действительности, ошибочно обосновываемые и полностью овладевающие сознанием больного и не корригируемые при разубеждении и разъяснении.

           «Бредовая идея проявляет себя в суждениях; она может возникнуть только в процессе мышления и суждения. Термин «бредовая идея» обозначает патологически фальсифицированное суждение. …

            «На практике мы встречаем любые степени душевного расстройства без каких бы то ни было бредовых идей; с другой стороны, у людей с высокоразвитым интеллектом бывают сколь угодно фантастические и невероятные бредовые идеи. Критическая способность не ликвидируется, а ставится на службу бреду. Больной мыслит, разбирает доводы и контрдоводы, как если бы он был здоров. … Чтобы верно понять бредовую идею, исключительно важно освободиться от предрассудка, будто она должна корениться в слабости разума». (К. Ясперс. Общая психопатология. М., 1997. С. 131, 133).

            Виды бреда по содержанию:

            1) бред величия (бредовые идеи изобретательства, знатного происхождения, гениальности, реформаторства, особого богатства и др.);

            2) бред преследования;

            3) бред самоуничижения (бред самообвинения, греховности, виновности, ипохондрический и проч.). 

     Различают также бред нелепый и паралогический.

     В первом случае в бредовых идеях не видно логики, внутреннего единства, они противоречивы и даже исключают друг друга.

     При паралогическом бреде в сознании больного происходит большая внутренняя работа: четко обозначены посылки, детально разработаны сами выводы и обоснование их. Одно следует из другого. Но это кривая логика (паралогика), которая уводит от реальности (см. выше —  п. 13).

      Существует также бред интерпретационный (правильное восприятие фактов, но болезненная их интерпретация) и образный, при котором нарушена также и фактологическая основа (это галлюцинации, фантазии, грёзы).

4а. Паранойяльный бред (паранойя) – систематизированные бредовые идеи. Протекает, обычно, при ясном сознании без галлюцинаций и без выраженных аффективных расстройств. Исчерпывается нарушениями лишь рационального познания, строится интерпретативным путем. Это бред паралогический и систематизированный.  Он может быть различен по содержанию (ревность, изобретательство…), но не бывает нелепым.

     В основе развития паранойи, «закончившейся кристаллизацией стойкой бредовой системы, обыкновенно лежит один из двух мотивов: 1) стремление видеть осуществленными свои в действительности неисполнимые желания» (большую роль играет при этом наличие сверхценных идей) и 2) борьба за справедливость против действительных и мнимых ее нарушителей. Нередко оба этих мотива действуют совместно, причудливым образом переплетаясь друг с другом». (Ганнушкин, с. 102).

      Свойства личности, содействующие развитию паранойяльного бреда: (1) повышенное чувство собственного достоинства; (2) инфантильная психика: живое воображение и чрезмерная зависимость суждений от чувств; (3) склонность к резонерству и неожиданным сопоставлениям. Все это приводит к бредовым построениям «кривой логики».

     4б. Параноики. «Самым характерным свойством параноиков является их склонность к образованию так называемых сверхценных идей, во власти которых они потом и оказываются; эти идеи заполняют психику параноика и оказывают доминирующее влияние на все его поведение. Самой важной такой сверхценной идей параноика обычно является мысль об особом значении его собственной личности». Соответственно этому [ему свойственны] очень большой эгоизм, постоянное самодовольство и чрезмерное самомнение. Это – люди крайне узкие и односторонние … все, что не имеет близкого, интимного отношения к его «я», кажется параноику … мало интересным. Всех людей, с которыми ему приходится входить в соприкосновение, он оценивает исключительно по тому отношению, которое они обнаруживают к его деятельности, к его словам; он не прощает ни равнодушия, ни несогласия. Кто не согласен с параноиком, кто думает не так, как он, тот в лучшем случае – просто глупый человек, а в худшем – его личный враг…

 … параноики не отличаются богатством идей: обыкновенно они, ухватившись за несколько понравившихся им мыслей, не могут уже от них освободиться и только пережевывают их дальше на все лады.»  (Ганнушкин. Клиника психопатий… с.32-33).

Ясперс:

а) Понятие бредовой идеи 

Бредовая идея проявляет себя в суждениях, она может возникнуть только в процессе мышления и суждения. Термин «бредовая идея» обозначает патологически фальсифицированное суждение. Даже будучи рудиментарным, содержание таких суждений может приобретать не менее действенную форму, чем простое осознание. О нем обычно говорят как о «чувстве», которое тоже есть некое смутное знание. 

Термин «бредовая идея» недифференцированно применяется к любым ложным суждениям, в той или иной мере выказывающим следующие внешние признаки: (1) этим суждениям следуют с исключительной убежденностью, с несравненной субъективной уверенностью, (2) эти суждения непроницаемы для опыта и убедительных контраргументов; (3) их содержание невозможно. Для того чтобы за этими чисто внешними признаками увидеть психологическую природу бредовой идеи. мы должны различать исходный опыт и основанное на нем суждение — иными словами, содержание бредовой идеи как живую данность и фиксированное суждение, которое по мере надобности просто воспроизводится, оспаривается или маскируется. Исходя из происхождения бредовых идей. мы можем выделить две большие группы. Идеи первой группы понятным образом проистекают из предшествовавших аффектов. из потрясений, унижений, из переживаний, пробуждающих чувство вины, и других сходных переживаний, из обманов восприятий и ощущений. из опыта отчуждения воспринимаемого мира в состоянии измененного сознания и т. п. Что касается идей второй группы, то мы не можем подвергнуть их психологической редукции: в феноменологическом плане они обладают некоей окончательностью. Феномены, относящиеся к первой группе, мы называем бредоподобными идеями (wahnhafte Ideen), тогда как феномены, относящиеся ко второй группе, — собственно бредовыми идеями. Имея в виду эту последнюю категорию, мы должны приблизиться к фактической стороне бредового переживания как такового – в той мере. в какой вообще возможно составить сколько-нибудь ясное представление об этой. столь чуждой нам разновидности событий психической жизни.

При любой истинной галлюцинации испытывается потребность оценить привидевшийся объект как реальный. Эта потребность сохраняется даже тогда, когда ложное суждение о реальности оказывается скорректированным в свете общего контекста восприятия и приобретенного впоследствии знания. Но если больной, не воспользовавшись возможностью осуществить подобную корректировку, продолжает – несмотря на известные ему контраргументы и доводы рассудка, уверенно преодолев первоначальные сомнения — придерживаться своего ложного суждения о реальности, мы можем говорить о бредовой идее в собственном смысле: такая вера уже необъяснима в терминах одной только галлюцинации. В случаях бредоподобных идей. ведущих свое происхождение от галлюцинаций, мы обнаруживаем только тенденцию к ложному суждению о реальности (или всего лишь преходящую уверенность), тогда как при бредовых идеях в собственном смысле все сомнения снимаются. Здесь действуют не просто галлюцинации, а какие-то иные психические факторы, которые мы теперь попытаемся выявить. 

Содержание бредовых идей, которое больной раскрывает нам в процессе собеседования, есть всегда нечто вторичное. Мы встречаемся не более чем с привычной формулировкой некоего суждения, которое просто отличается от других суждений, — возможно, потому что имеет другое содержание. Поэтому во время исследования мы всегда сталкиваемся с необходимостью ответить на вопрос: каково первичное переживание. из которого проистекает болезнь, и что в формулировке суждения вторично и может быть понято в свете этого переживания? Всего на этот счет есть три точки зрения. Первая вообще отрицает существование какого бы то ни было первичного бредового переживания; все бредовые идеи понятны сами по себе и вторичны. Согласно второй точке зрения, недостаток критической способности, обусловленный слабостью разума, позволяет бредовой идее возникнуть из любого переживания. Наконец, третья точка зрения предполагает существование феноменологически единичного бредового переживания, рассматриваемого как собственно патологический элемент.

Первая из отмеченных точек зрения представлена Вестфалем. Согласно этому исследователю, вначале осознается изменение, наступившее в собственной личности. — например, человек впервые надевает униформу и чувствует себя более заметной персоной. Параноики думают, что происшедшие в них изменения, различимые только для них самих, отмечаются также и их окружением. Из бредового представления о собственной заметности проистекает другая бредовая идея — будто за тобой следят: из последнего, в свою очередь, проистекает представление, будто тебя преследуют. Конечно, такие понятные связи играют существенную роль, в особенности при параноидном развитии личности и при психозах, определяя их содержание. С этой точки зрения мы можем понять ту или иную «сверхценную идею» (uberwertige Idee) и вторичные бредовые идеи в целом, но сущность бреда как такового останется необъясненной. То же можно сказать о попытках дедуцировать бред из предшествующих аффектов — например, из аффекта недоверия: в этом случае внимание исследователя сосредоточивается не на четко отграниченном специфическом феномене (бредовом переживании), а на психологически понятных связях, дающих начало определенным упорно сохраняющимся ложным понятиям. Когда эти ложные понятия превращаются в бредовые идеи, возникает нечто новое, что также может быть феноменологически истолковано как переживание. 

Вторая точка зрения основывается на том, что причина бредовой идеи — или, говоря осторожнее, предрасположенность к бреду — лежит в слабости разума. Чтобы доказать наличие такой слабости, мы всегда стремимся искать в мышлении параноика логические ошибки и промахи. Впрочем, Зандберг справедливо отмечает, что коэффициент умственного развития у параноиков ничуть не ниже, чем у здоровых людей, и что душевнобольные в любом случае имеют такое же право на алогичность, как и здоровые люди. Было бы неверно считать логически ошибочное суждение в одном случае болезненным симптомом, а в другом — чем-то таким, что не выходит за пределы нормы. На практике мы встречаем любые степени душевного расстройства без каких бы то ни было бредовых идей; с другой стороны, у людей с высокоразвитым интеллектом бывают сколь угодно фантастические и невероятные бредовые идеи. Критическая способность не ликвидируется, а ставится на службу бреду. Больной мыслит, разбирает доводы и контрдоводы, как если бы он был здоров. Высокоразвитая критика у параноиков встречается так же редко, как и у здоровых людей, но в тех случаях, когда она есть, она определенным образом окрашивает формальное выражение содержания бредовых идей. Чтобы верно понять бредовую идею, исключительно важно освободиться от предрассудка, будто она должна корениться в слабости разума. Любая зависимость от последней носит чисто формальный характер. Если после некоторого бредового переживания личность, находящаяся в полном сознании и — как это иногда случается — не выказывающая других болезненных симптомов, продолжает придерживаться бредового представления, которое все остальные признают именно таковым, и утверждает: «Это именно так, у меня нет никаких сомнений, я знаю это», — значит, мы должны говорить об изменении, затронувшем психические функции, а вовсе не о недостатке разума. В случае бредовой идеи речь идет об ошибочном представлении на уровне «материала», тогда как формальное мышление остается незатронутым. Где нарушено формальное мышление, там вслед за этим могут возникнуть ложные понятия, запутанные ассоциации и (в острых состояниях) совершенно бессвязные суждения, которые, однако, не являются собственно бредовыми идеями.

Наконец, третья точка зрения, согласно которой существует некое феноменологически особенное бредовое переживание, может служить основой для поиска того, чем может быть это фундаментальное первичное переживание.

Методологически бред может быть рассмотрен с разных точек зрения. С точки зрения феноменологии это переживание, с точки зрения психологии осуществления способностей это расстройство мышления: с точки зрения психологии творчества это продукт духовной деятельности; с точки зрения понятных взаимосвязей это мотивированное, динамическое, подвижное содержание; что касается нозологического и биографического аспектов исследования, то мы не знаем, следует ли понимать бред как разрыв в нормальной жизненной кривой (Lebenskurve) или как составную часть континуума развития личности.

б) Первичные бредовые переживания (primare Wahnerlebnisse

Пытаясь лучше понять первичные бредовые переживания, мы рано или поздно осознаем, что не способны адекватно оценить этот совершенно чуждый нам психический опыт. Бредовые переживания остаются во многом неуловимыми и недоступными нашему пониманию. Тем не менее в данном направлении уже было предпринято несколько попыток. У больных обнаруживаются некоторые первичные ощущения, чувства. настроения, состояния сознания. Одна из пациенток Зандберга (Sandberg) сказала своему мужу: «Что-то происходит: скажи мне, что же происходит?», а когда тот спросил, что именно, по ее мнению, происходит. она ответила: «Откуда мне знать, но я уверена, что что-то происходит». Больным страшно, их охватывает подозрительность. Все приобретает новый смысл. Окружающее каким-то образом — хотя и незначительно — меняется; восприятие само по себе остается прежним, но возникает какое-то изменение, из-за которого все окутывается слабым, но всепронииающим, неопределенным, внушающим ужас свечением. Жилье, которое прежде ощущалось как нейтральное или дружественное пространство, теперь пропитывается какой-то неуловимой атмосферой («настроением», Stimmung). В воздухе чувствуется присутствие чего-то такого, в чем больной не может дать себе отчета; он испытывает какое-то подозрительное, неприятное, жуткое напряжение. Использование слова «настроение» (Stimmung) могло бы навести на мысль о психастенических настроениях и чувствах и, таким образом, стать источником путаницы: но в связи с этим бредовым настроением (Wahnstimmung) мы всегда обнаруживаем нечто, пусть совершенно неопределенное, но «объективное»: зародыш объективной значимости и смысла. Это общее бредовое настроение, при всей неопределенности своего содержания, должно быть невыносимо. Больные, очевидно, испытывают под его гнетом страшные мучения; дойти до какой-либо определенной идеи — это для них то же. что освободиться от невыносимого груза. Больные чувствуют себя так, словно они «утратили власть над вещами; они ощущают страшную неуверенность, которая заставляет их инстинктивно искать опору. Обретение опоры приносит с собой уверенность в своих силах и комфорт; это возможно только как результат формирования идеи (при прочих равных условиях то же относится и к здоровым людям). При депрессии, страхе или чувстве беспомощности внезапное ясное — пусть даже ложное — сознание реальности немедленно оказывает успокаивающее воздействие. Суждения становятся более трезвыми; чувства, возбужденные возникшей ситуацией, теряют силу. С другой стороны, нет страха хуже. чем перед неизвестной опасностью» (Hagen). Подобные переживания порождают в человеке уверенность в том, что его преследуют, что он совершил преступление, что его в чем-то обвиняют, или, наоборот, в наступлении золотого века, в преображении, в собственной святости и т. д.

Сомнительно, чтобы этот анализ был применим ко всем случаям. Иногда содержание бреда кажется совершенно ясным. Но в каждом отдельном случае остается место для сомнений в том, нашел ли больной содержание, адекватное его действительному переживанию. Поэтому нужно исследовать исходное переживание, обращая внимание не столько на содержание, сколько на чувства и ощущения — при том, что такое исследование, безусловно, будет иметь весьма ограниченный характер. Содержание может быть случайным и никак не подразумеваемым; сходное содержание может совершенно по-иному переживаться человеком, которого мы полноценно понимаем.

Представим себе, каков психологический смысл этого бредового переживания реальности в мире новых значений. Любое мышление – это мышление о значениях. Если значение воспринимается непосредственно чувствами, если оно непосредственно присутствует в воображении и памяти – значит, ему свойствен характер реальности. Восприятия никогда не являются только механическими ответами на стимулы, воздействующие на чувства; они всегда являются также восприятиями значений. Дом служит людям для жилья; люди на улицах идут по своим делам. Глядя на нож, я вижу режущее орудие. Глядя на незнакомое орудие другой культуры, я могу не угадать его точного значения, но я могу распознать в нем объект, которому была придана осмысленная форма. Интерпретации, которые мы даем тому, что воспринимаем, могут оставаться неосознанными, но они всегда присутствуют. Первичные бредовые переживания аналогичны этому видению значений, но осознание значений радикальным образом меняется. Первичное бредовое переживание — это непосредственное знание о значениях, непреодолимо навязывающее себя. Дифференцируя чувственный материал, связанный с такого рода переживанием значений, мы можем говорить о бредовом восприятии, бредовых представлениях, бредовых воспоминаниях, оре-Довых состояниях сознания и т. д. Практически не существует типов переживания, которые нельзя было бы связать со словом «бред» — для того нужно только, чтобы в рамках двухступенчатой структуры объективного знания осознание значения стало первичным бредовым переживанием (Курт Шнайдер. Г. Шмидт).

Рассмотрим подробнее бредовые восприятия, бредовые представления и бредовые состояния сознания.

(аа) Бредовые восприятия. Спектр бредовых восприятий простирается от переживания некоего смутного значения до отчетливых бредовых наблюдений и бредовых идей отношения.

 Значение вещей внезапно меняется. Больная видит на улице людей в форме; это испанские солдаты. Люди в другой форме — это турецкие солдаты. Собрались солдаты всех армий. Это мировая война (запись датирована временем до 1914 года). Затем, на расстоянии нескольких шагов, больная видит человека в коричневой куртке. Это умерший архиепископ: он воскрес. Двое в плащах — это Шиллер и Гете. Некоторые дома в лесах: весь город должен быть разрушен. Другая больная видит на улице человека и сразу узнает в нем своего давнего возлюбленного — правда, выглядящего совсем по-другому: он надел парик и вообще изменил внешность. Все это несколько странно. Один больной говорит об аналогичном переживании: «Все до такой степени четко и ясно, что во мне, несмотря ни на что, не возникнет никаких сомнений».

Речь идет не об интерпретации, а о прямом переживании смысла, при котором восприятие само по себе остается нормальным и неизменным. В других случаях — в особенности на начальных стадиях процесса — восприятие не сопровождается определенным, ясным значением. Предметы, люди и события внушают ужас, страх или кажутся странными. значительными, загадочными, потусторонними. Предметы и события нечто означают, но это «нечто» неопределенно. Этот бред значения (Bedeutungswahn) иллюстрируется следующими примерами:

Больной заметил в кафе официанта, который быстро, вприпрыжку пробежал мимо; это внушило больному ужас. Он заметил, что один из его знакомых ведет себя как-то странно, и ему стало не по себе; все на улице переменилось, возникло чувство, что вот-вот что-то произойдет. Прохожий пристально на него взглянул; возможно, это сыщик. Появилась собака, которую словно загипнотизировали: какая-то механическая собака, изготовленная из резины. Повсюду так много людей; против больного явно что-то замышляется. Все щелкают зонтиками, словно под ними спрятан какой-то аппарат.

В других случаях больные отмечают преображенные лица, необычайную красоту пейзажей, сияющие золотые волосы, потрясающее великолепие солнечного света. Что-то происходит: мир меняется, начинается новая эра. Лампы заколдованы и не зажигаются; за этим кроется что-то неестественное. Ребенок выглядит как обезьяна: люди перемешались, они все самозванцы, они выглядят неестественно. Вывески на домах перекосились, улицы кажутся подозрительными: все происходит так быстро. Собака так странно скребется в дверь. Такие больные постоянно говорят о том. что их что-то «поразило», хотя не могут объяснить, почему они обращают особое внимание нате или иные веши и что именно они подозревают. В первую очередь они хотят объяснить это самим себе.

Больным удается определить значения, когда имеет место бред отношения (Beziehungswahn): воспринимаемые предметы и события переживаются как нечто, очевидным образом связанное с самим больным.

Жесты, двусмысленные слова кажутся «молчаливыми намеками». Больному сообщаются самые разные веши. Вполне безобидные замечания, вроде: «Какие прелестные гвоздики» или «Как хорошо сидит эта блузка» — содержат совершенно иные значения, понятные для других. Люди смотрят на больного так, словно собираются сказать ему нечто особенное. «Казалось, все делалось назло мне: все, что произошло в Мангейме, имело целью насмеяться надо мной, обмануть меня». Нет сомнения, что люди на улице говорят о больном. К нему относятся странные слова, доносящиеся до его слуха, когда он проходит мимо. В газетах, книгах, повсюду есть что-то, предназначенное специально для больного. относящееся к его личной жизни и содержащее предостережения или оскорбления. Больные противятся любой попытке объяснить это как простое совпадение. Эти «дьявольские случаи» явно не случайны. Столкновения на улице явно преднамеренны. То, что кусок мыла оказался на столе, где его раньше не было. является несомненным оскорблением.

Приведем отрывок из сообщения больного, который в течение рабочего дня обнаружил самые разнообразные воображаемые связи между восприятиями, которые во всех отношениях соответствовали действительности:

«Стоило мне выйти из дома, как кто-то подкрался ко мне, внимательно осмотрел меня и попытался поставить на моем пути велосипедиста. В нескольких шагах от меня стояла школьница; она мне ободряюще улыбнулась». Придя в свою контору, он заметил, что коллеги его дурачат и издеваются над ним… «В 12 часов, то есть когда девочки возвращаются из школы домой, начались новые оскорбления. Я всячески пытался сдерживать себя и только смотреть на них: я просто хотел видеть стайку девочек, не делая никаких жестов…  Но мальчишки хотели представить дело так, словно я делал что-то безнравственное, они хотели исказить факты и направить их против меня, но не было ничего более далекого от моих намерений, чем безобразное разглядывание и желание напугать… Посреди улицы они дразнили меня и смеялись прямо мне в лицо; самым мерзким образом они разбрасывали на моем пути карикатуры. Предполагалось, что в них я должен был находить сходство с другими людьми… Мальчишки говорили обо мне позднее в полицейском участке… Они братались с рабочими… Это отвратительное ощущение, что тебя разглядывают и на тебя показывают пальцем, продолжалось и во время обеда. Входя в свою квартиру, я все время испытывал раздражение, потому что кто-то бросают на меня бессмысленный взгляд, но я не знал имен, вовлеченных в это дело полицейских и частных лиц». На суде больной заявил протест против «языка глаз», к которому прибегал судья. На улице «полицейские пытались подкрасться ко мне, но я отогнал их своими взглядами. Они превратились в нечто вроде враждебного ополчения… Единственное, что я мог сделать — это занять оборонительную позицию и никогда ни на кого не нападать». 

Прекрасный пример бреда отношения — случай семнадцатилетней больной, сообщенный Г. Шмидтом. Она страдала шизофреническим психозом, от которого излечилась по прошествии нескольких месяцев:

«Моя болезнь поначалу проявилась в потере аппетита и отвращении к «сыворотке». Менструации прекратились, после чего наступило какое-то оцепенение. Я перестала свободно говорить. Я утратила интерес ко всему на свете. Меня охватила печаль, я потеряла рассудок и пугалась, если кто-то заговаривал со мной. Мой отец. владелец ресторана, сказал мне, что экзамен по кулинарному мастерству (который должен был состояться на следующий день) — это пустяк: он засмеялся таким странным смехом, что мне показалось, что он смеется надо мной. Посетители также смотрели на меня как-то странно, словно догадывались о задуманном мною самоубийстве. Я сидела за кассой, посетители смотрели на меня. и я подумала, что. наверное, я что-то взяла. Последние пять недель у меня было ощущение, что я сделала что-то не то; моя мать иногда смотрела на меня страшным, пронизывающим взглядом. Примерно в половине десятого вечера (после того как она увидела людей, которые, как она опасалась, явились схватить ее. — К. Я.) я разделась и легла; я лежала в постели совершенно неподвижно, чтобы они меня не услышали. Я сама слышала все с необычайной остротой. Мне казалось, что те трое снова придут и свяжут меня.

Утром я выбежала из дома. Когда я пересекала площадь, башенные часы внезапно перевернулись — они перевернулись и остановились в этом состоянии. Я подумала, что на той стороне часы продолжают идти. Я подумала также, что наступил конец света: в последний день все останавливается. Потом я увидела на улице множество солдат. При моем приближении один из них каждый раз отходил. Понятно, подумала я. они собираются подать рапорт: они узнают тех, кто находится в розыске; они с интересом разглядывали меня. Мне показалось, будто мир и впрямь вращается вокруг меня.

Позднее в послеполуденные часы солнце, казалось, гасло, когда меня посещали дурные мысли, но загоралось снова, когда дурные мысли сменялись хорошими. Потом мне показалось, что автомобили едут в неверном направлении. Когда автомобиль проезжал мимо меня, я его не слышала. Я подумала, что снизу. должно быть, подстелена резина; большие грузовики не производили никакого шума. Стоило машине приблизиться, как от меня словно начинало исходить какое-то излучение, которое ее останавливало… Все на свете я связывала с собой, как будто все было создано для меня. Люди на меня не смотрели, словно желая сказать, что я слишком страшна, чтобы на меня можно было смотреть.

Когда я оказалась в (полицейском участке, мне почудилось, что я не в участке. а на том свете. Один из чиновников был страшен, как смерть. Мне показалось, что он мертв и должен печатать на машинке до тех пор, пока не искупит своих грехов. При каждом звонке я думала, что это они уводят кого-то, чей жизненный срок кончился (позднее я осознала, что источником звонка была пишущая машинка: звенело каждый раз, когда каретка доходила до конца строки). Я ждала, когда же они освободят и меня. Один молодой полицейский держал в руке пистолет: я боялась, что он собирается меня убить. Я отказывалась пить чай, который они мне предлагали, так как думала, что он отравлен. Я ждала и жаждала смерти… Все происходило словно на сцене, с участием марионеток, а не людей. Мне казалось, что это только пустые кожи… Пишущая машинка казалась перевернутой вверх ногами: на ней не было букв. только какие-то знаки, которые. как я думала, происходят с того света.

Когда я ложилась в постель, мне почудилось, что там кто-то есть, потому что поверхность одеяла были такой неровной. Чувствовалось, что в кровати кто-то лежит. Я подумала, что все люди заколдованы. Занавеску я приняла за тетю Хетену. Черная мебель внушила мне жуткое ощущение. Абажур над кроватью постоянно двигался, вокруг роились какие-то фигуры. Под утро я выбежала из спальни крича: «Кто я? Я дьявол!..» Я хотела сорвать с себя ночную рубашку и выбежать на улицу, но мама в последнее мгновение удержала меня…

Световые рекламы в городе были очень тусклыми. В тот момент я не подумала о затемнении, связанном с войной. Это показалось мне совершенно необычным. Огоньки сигарет казались жуткими. Что-то должно было случиться! Все окружающее глядело на меня. Мне казалось, что я ярко освещена и хорошо видна, тогда как другие — нет…

В клинике мне все показалось неестественным. Я подумала, что меня используют для каких-то особых целей. Я чувствовала себя подопытным кроликом. Мне казалось, что врач — убийца, потому что у него были такие черные волосы и крючковатый нос. А человек во дворе, толкавший тележку, показался мне похожим на марионетку. Он двигаются быстро, как в кино…

Позднее в доме, все было не так, как прежде. Часть вещей уменьшилась в размерах. Было уже не так уютно, стало холодно, чуждо… Отец купил мне книгу: я подумала, что она написана специально для меня. Я не думала, что все описанные в ней сцены уже произошли со мной, но они значили для меня больше того, чем казались. Я была огорчена, что теперь все это стало известно другим.

Ныне я могу ясно видеть истинное положение вещей, но тогда я усматривала нечто необычное даже в самом тривиальном. Это была настоящая болезнь».

Бред отношения может испытываться также при злоупотреблении гашишем, он отдаленно напоминает аналогичный феномен при шизофрении:

«Накатывает чувство неуверенности: вещи утрачивают свою самоочевидную природу. Отравленный ощущает себя проигравшим: он обнаруживает, что нельзя никому доверять, нужно защищаться. Даже самые обычные вопросы кажутся допросом или экзаменом, безобидный смех звучит как насмешка. Случайный взгляд вызывает реакцию: «Прекрати глазеть на меня». Постоянно видятся угрожающие лица, ощущаются ловушки, слышатся намеки. Когда отравление вызывает чувство возрастания собственного могущества и ассоциативные идеи охватывают гипертрофированное «Я», кажется, что все происходит по «моей» воле и направлено не во вред, а на пользу» (Frankel und Joel).

(бб) Бредовые представления по-новому окрашивают воспоминания и придают им новый смысл. Они могут также появляться в форме внезапных мыслей. «Я мог бы быть сыном короля Людвига»; это затем подтверждается живым воспоминанием о том, как во время парада кайзер ехал на коне и смотрел прямо на больного.

Больной пишет: «Однажды ночью мне вдруг, совершенно естественно и самоочевпдно пришло на \м. что, вероятно, фройляйн Л. является причиной всех тех страшных вещей, через которые мне пришлось пройти за последние несколько лет (телепатические воздействия и т. д.)… Конечно, я не могу утверждать все то, о чем здесь пишу, с полной доказательностью: но если вы изучите это как следует, вы убедитесь в моей беспристрастности и объективности. То, что я вам пишу, менее всего является результатом заранее продуманной спекуляции: скорее оно навязало себя мне — внезапно, совершенно неожиданно, но при этом абсолютно естественно. Я словно почувствовал, как с моих глаз спала пелена, и увидел, почему в течение последних лет моя жизнь протекала так, и именно так».

(вв) Бредовые состояния сознания (Wahnbewusstheiten) часто представляют собой элементы богатых переживаниями острых психозов. Иногда больной, обладающий знанием о событиях мирового, универсального значения, не обнаруживает никаких следов собственного чувственного опыта, который мог бы в той или иной мере соотноситься с этими событиями. При наличии определенного чувственного переживания такие «чистые» состояния сознания нередко вторгаются в формы, в которых больному дается действительное содержание. При эмоционально насыщенных бредовых переживаниях содержание обычно проявляет себя в форме состояния сознания. Пример:

Девушка читает Библию. Она прочла о воскресении Лазаря и тут же почувствовала себя Марией. Марта была ее сестрой, Лазарь — больным двоюродным братом. Она переживала события, о которых только что прочла, с такой живой непосредственностью (или. скорее, чувством — но не живой непосредственностью в смысле чувственного восприятия), будто испытала их сама (Klinke).

Рассуждая феноменологически, бредовое переживание всегда одно и то же: помимо чувственного переживания иллюзорного, галлюцинаторного или псевдогаллюцинаторного содержания имеется также особого рода феномен, при котором полнота чувственного восприятия существенно не меняется, но познание определенных объектов связывается с переживанием, полностью отличным от нормального. Одна только мысль об объектах сообщает им особую реальность, которая, однако, не обязательно становится достоянием чувственного опыта. Новое, особое значение может быть соотнесено как с мыслями, так и с воспринимаемыми объектами.

Любое первичное бредовое переживание — это переживание значений; простых, «одночленных» бредовых мыслей не бывает. Например, больного внезапно охватывает уверенность в том, что где-то, в другом городе случился пожар (Сведенборг). Это, конечно, происходит только благодаря тому, что он извлекает значения из внутренних видений, которые имеют для него характер реальности.

Фундаментальный признак первичного переживания бреда значения — это «установление беспричинной ассоциативной связи» (Груле). Значение появляется немотивированно, внезапно вторгаясь в психическую жизнь. В дальнейшем идентичное переживание значения повторяется. хотя и в других контекстах. Таким образом обеспечивается готовность к тому, чтобы почти любое воспринимаемое содержание пропитывайтесь определенным переживанием значения. Доминирующая отныне бредовая идея мотивирует схему, согласно которой осуществляется апперцепция всех последующих восприятий (Г. Шмидт).

(в) Некорректируемость бредовых идей

Бредовые переживания в собственном смысле, обманы восприятия и все прочие описанные нами до сих пор первичные переживания порождают ошибки в суждении. Они служат источником самых разнообразных бредовых синдромов, обнаруживаемых у отдельных больных. После того как из пережитого опыта родился первичный бред, больной часто осуществляет следующий шаг и настаивает на своем бреде как на истине — невзирая на все аргументы, на весь опыт, свидетельствующий об обратном. Он поступает так с убежденностью, далеко перерастающей рамки нормы, и, возможно, подавляя в себе ростки сомнений.

Психологическое отступление. Нормальные убеждения формируются в контексте социальной жизни и в процессе приобретения знаний. Опыт непосредственного переживания реальности выдерживает испытание временем только при условии, что он умещается в рамках социально значимого или доступного проверке средствами критического разума. Отправляясь от опыта переживания реальности, мы формируем суждения о реальности. Каждое отдельное переживание всегда может быть скорректировано, но общий контекст опыта представляет собой нечто постоянное и едва ли вообще поддается корректировке. Поэтому источник некорректируемости следует искать не в том или ином единичном явлении, а в жизненной ситуации человека, взятой как целое. Каждый платит этому целому тяжелую цену. Когда социально приемлемая реальность рушится, люди оказываются предоставлены самим себе. Что им остается? Набор привычек, пережитков, случайностей. Реальность сводится к непосредственному и изменчивому настоящему. Некорректируемость имеет и другой источник. Фанатизм, с которым те или иные мнения отстаиваются в спорах или догматически защищаются на протяжении долгого времени, не всегда доказывает действительную веру носителя этих мнений в их содержание; часто этот фанатизм бывает вызван лишь тем, что с точки зрения носителя такие мнения могут иметь желаемые последствия — возможно, ограниченные его собственной выгодой, к которой его толкают движущие им инстинкты. Лишь по поведению человека можно с достаточной ясностью судить о том, что именно принимается за реальность, ведь к действию побуждает только та реальность, в которую на самом деле веришь. Фанатические мнения, в которые человек не верит, могут быть в любой момент отброшены. Но настоящие суждения о реальности, выражающие ту действительность, в которую человек верит, и, по существу, служащие основой человеческого поведения (например, вера в ад). поддаются коррекции с огромным трудом. Любая коррекция в подобном случае означала бы переворот в представлениях человека о жизни.

Достаточно трудно поддаются коррекции и ошибки психически здоровых лиц. Достойно удивления упрямство, с которым многие отстаивают в спорах те реалии, в которые они верят, — хотя с точки зрения специалиста их ошибки являются не чем иным, как «чистым бредом». «Бред», охватывающий целые нации, на самом деле нельзя называть бредом (как это часто делается): это массовые верования, которые меняются со временем и должны рассматриваться как типичные иллюзии. Лишь те феномены, которые достигают высшей степени абсурдности — например, вера в ведьм, — заслуживают термина «бред»: однако и они не обязательно являются бредом в психопатологическом смысле.

С методологической точки зрения понятие некорректируемости относится скорее не к феноменологии, а к психологии осуществления способностей и понимающей психологии. В разделе, посвященном феноменологии, нам следует только выяснить, можно ли говорить о различных видах некорректируемости, основанных на феноменологически различных переживаниях.

Вкратце нашу задачу можно сформулировать следующим образом. Заблуждения психически здоровых людей — это заблуждения, общие для их социальной группы. Их убежденность укоренена во всеобщем характере веры. Коррекция веры обусловливается не логическими аргументами, а историческими изменениями. Бредоподобные заблуждения отдельных личностей всегда предполагают определенное отчуждение от того, во что верят все (то есть от того, во что «принято» верить), и в этом случае некорректируемость психологически не отличается от непоколебимого могущества истинного прозрения, отстаиваемого личностью, которая противопоставляет себя всему остальному миру. Истинный бред некорректируем из-за происшедшего в личности изменения, природа которого пока не может быть описана, а тем более сформулирована в понятиях; мы должны ограничиться предположениями. Решающим критерием, как кажется, служит не «интенсивность» непосредственной очевидности, а отстаивание того, что кажется больному очевидным, перед лицом рефлексии и критики. Бред невозможно понять ни как расстройство функций, связанных с мышлением или поведением, ни как простую путаницу; его нельзя также отождествить с нормальным фанатизмом догматически настроенных людей. Попытаемся только представить себе идеальный случай параноика с высоким уровнем критического понимания — возможно, прирожденного ученого, — у которого некорректируемость выступает как чистый феномен в контексте общего скептицизма; но ведь в таком случае он уже не будет параноиком! Коррекция бреда не наступает даже тогда, когда больной обладает ясным сознанием и имеет возможность постоянной проверки своих идей. Нельзя говорить об изменении мира больного в целом: ведь в очень большой мере он может мыслить и вести себя как здоровый человек. Но его мир изменился в той мере, в какой изменившееся знание о действительности управляет этим миром и пронизывает его, при любой коррекции угрожая катастрофой бытия как такового: ведь последнее отождествляется с действительным осознанием больным собственного наличного бытия. Человек не может верить во что-то, отрицающее его собственное существование. Подобные формулировки, однако, лишь отчасти приближают нас к пониманию того, что, по существу, не может быть понято, а именно — некорректируемости, специфичной для шизофрении. Можно считать установленным лишь то, что этот феномен часто обнаруживается в условиях, когда формы мышления, способность к мышлению и ясность сознания не нарушены.

С другой стороны, мы должны постараться понять, что же именно не поддается корректировке. Поведение больного будет свидетельствовать об этом более красноречиво, нежели любая беседа с ним. Смысл действительности для него не всегда совпадает со смыслом нормальной реальности. У таких больных «преследование» не всегда похоже на переживания лиц, которые действительно подвергаются преследованию. Аналогично, их ревность не похожа на ревность людей, испытывающих это чувство обоснованно, — при том, что в поведении часто наблюдаются черты сходства. Отсюда — достаточно обычная и в своем роде примечательная непоследовательность отношения больного к содержанию своего бреда. Содержание бреда воздействует как символ чего-то совершенно иного; иногда содержание постоянно меняется, хотя смысл бреда остается тем же. Вера в реальность может достигать самых различных степеней: от простой игры с возможностями через двойную — эмпирическую и бредовую — реальность к недвусмысленной установке, при которой содержание бреда господствует в качестве единственной и абсолютной реальности. При игре с возможностями каждый отдельный элемент содержания потенциально подвержен коррекции, но это не относится к установке в целом; когда же бредовая реальность превращается в абсолют, некорректируемость также становится абсолютной.

Выяснив, что признаки собственно бредовой идеи состоят в первичном бредовом переживании и происшедшем в личности изменении, мы имеем основание сделать вывод, что бредовая идея может быть корректной по своему содержанию, но при этом оставаться бредовой идеей. Впрочем, такая корректность случайна и необычна; чаще всего она появляется при бреде ревности. Корректная мысль обычно возникает как результат нормального опыта и поэтому имеет ценность также для других людей. Что касается бредовой идеи, то она проистекает из недоступного другим людям первичного переживания; соответственно, она не имеет твердой основы. Мы распознаем ее только по тому, каким образом больной впоследствии пытается дать ей обоснование. Например, мы можем распознать бред ревности по его типичным признакам, при этом вовсе не нуждаясь в знании о том, действительно ли ревность данного субъекта оправдана или нет. Бред не перестает быть бредом оттого, что заболевшее лицо на самом деле становится жертвой супружеской неверности — часто лишь вследствие самого этого бреда.

(г) Разработка бреда

Осмысление бреда сопровождает его с самого момента возникновения. Оно может быть не более чем несистематизированным, лишенным ясности мышлением, характерным для острых психозов и хронических состояний, — хотя даже в этих случаях больным свойственно искать какие-то связи. В относительно умеренных хронических случаях мышление может быть более систематическим; осмысление бреда осуществляется на основании первичных переживаний и заключается в попытке объединить их в гармоничное целое с действительными восприятиями и знаниями больного. Осуществление этого иногда требует полной отдачи сил со стороны личности с развитым интеллектом. Таким образом строится бредовая система (Wahnsystem), взятая в собственном контексте, она полностью доступна пониманию, иногда отличается исключительным остроумием и остается непонятной только в своих последних основаниях, то есть на уровне первичного переживания. Бредовые системы являются объективными осмысленными структурами и методологически относятся к области психологии творчества.

(д) Бредовые идеи в собственном смысле и бредоподобные идеи 

Термин «бредовая идея», строго говоря, относится лишь к тем случаям, когда бред имеет своим источником некие первичные патологические переживания и может быть объяснен только изменениями в личности. Следовательно, истинная бредовая идея — это группа элементарных (первичных) симптомов. Что касается термина «бредоподобная идея», то он приберегается нами для «бреда», который доступным пониманию образом проистекает из других событий психической жизни и может быть психологически прослежен вплоть до лежащих в его основе аффектов, стремлений, желаний и страхов. В случаях бредоподобных идей нам не нужно взывать к происшедшим в личности изменениям; напротив, мы можем полностью понять их. исходя из постоянного комплекса свойств данной личности или из какого-то временного эмоционального состояния. К бредоподобным идеям мы относим преходящие обманы, обусловленные ложными восприятиями и т. п., маниакальные и депрессивные «бредовые идеи» («бред» греха, обнищания, нигилистический «бред» и т. п. но прежде всего сверхценные идеи.

(е) Проблема метафизических бредовых идей 

Бред часто проявляет себя в метафизических переживаниях больного. Переживания этого рода не могут быть оценены в терминах истинности или ложности, соответствия или несоответствия действительности. Однозначные выводы трудно делать даже в тех случаях, когда речь идет об эмпирической реальности, — хотя в конечном счете обычно удается прийти к определенным оценкам. Мы можем изучать метафизические переживания в их шизофренических проявлениях, обусловливаемых процессом течения болезни, и при этом убеждаться, что метафизические прозрения (образы, символы), возникающие в ходе этих переживаний, в силу совершенно иных причин приобрели культурное значение в умах здоровых людей. 

Действительность для нас — это реальность в пространстве и времени. Прошедшее, будущее и настоящее для нормального человека действительны в формах «уже нет», «еще нет» и «теперь», но благодаря постоянному течению времени все кажется нереальным: прошедшего больше нет, будущее еще не наступило, а настоящее неумолимо исчезает. Временная реальность не есть действительность как таковая. Последняя существует как бы «поперек» времени, и любое метафизическое осознание представляет собой опыт и утверждение этой действительности. Ее настоящее постижение мы называем верой. Если эта действительность объективируется в нечто осязаемо присутствующее в этом мире (и, таким образом, вновь превращается в простую реальность), мы говорим о суеверии. О том. насколько велика потребность людей в том, чтобы удержать эту реальность мира. мы можем судить по их бездонному отчаянию, наступающему всякий раз, когда у суеверий отнимается их абсолютная значимость. Можно сказать, что суеверия — это «бред» нормальных людей. Только вера, трансцендируя в мире. может в силу своей безусловной жизненности и действенности быть уверенной в бытии как таковом, символом которого служит наше наличное бытие (Dasein) — не теряя почвы и как бы паря над тем и другим.

Принято говорить, что разрушение «Я» отражается в шизофреническом переживании конца света. Это объяснение неполно. По существу, переживание конца света — это глубоко религиозное переживание символической истины, которая служила человеческой экзистенции на протяжении тысячелетий. Если мы хотим адекватно понять это переживание. мы должны рассматривать его само по себе. а не просто как некий извращенный психологический или психопатологический феномен. Религиозное переживание остается религиозным переживанием, независимо от того, идет ли речь о святом, душевнобольном или человеке, являющемся святым и душевнобольным одновременно.

Бред — это болезненная форма проявления знания и заблуждения в отношении эмпирической реальности: это также болезненная форма проявления веры и суеверия в отношении метафизической действительности. (Карл Ясперс. Общая психопатология. М., 1997.  С.131-145).

В. РАССТРОЙСТВА РЕЧИ.  О многочисленных нарушениях речи (более десяти) см. в курсах и справочниках по психиатрии. См. также интересное изложение: А. Кемпиньский. Познание больного. Минск. 1998. С. 144 и далее. 

Г. РАССТРОЙСТВА СОЗНАНИЯ И САМОСОЗНАНИЯ

Сознание – это знание в соединении с ясностью. Самосознание – осознание и осознавание собственного сознания, собственной психики, своего внутреннего мира.

Слово «сознание» имеет несколько значений. Важно различать, в каком смысле мы употребляем это слово в каждом конкретном случае.

    В психиатрии слово «сознание» не берется в предельно широком смысле, а применяется «рабочее» или «условное» понятие сознания. Оно понимается «как фон, на котором происходит смена различных психических феноменов». Сознание может нарушаться независимо от других форм психической деятельности и наоборот: мышление и прочее могут нарушаться при сохранении ясного сознания. Признаки помраченного сознания: 1. дезориентировка во времени, месте, ситуации; 2. отсутствие отчетливого восприятия окружающего. 3. разные степени бессвязности мышления; 4. затруднение воспоминаний происходящих событий и субъективных болезненных явлений.

Диапазон: ясное сознание – неясное сознание – отсутствие сознания.  Состояния полного отсутствия сознания: сон без сновидений, кома, обморок, абсанс.

Чувство реальности.  – См.: Кемпинский. Психология шизофрении. С. 121. Ясперс. Общая психопатология. С.129-131.   

     Дереализация – состояние, при котором окружающий мир, обстановка воспринимаются больными неотчетливо, неясно, как нечто бесцветное, призрачное, застывшее, безжизненное, декоративное, нереальное, сноподобное, мир иногда утрачивает свою трехмерность и становится плоским. Сюда относятся явления «уже виденное» (дежавю) и «никогда не виденное». Относительно времени: оно медленно течет или мчится невероятно быстро.

   Расстройство самосознания – ослабление, вплоть до полного исчезновения, различия между «я» и «не я», между миром внутренним и внешним, между реальностью и образом, созданным аутистическим миром больного. Деперсонализация – расстройство самосознания, чувство изменения утраты, отчуждения или раздвоения своего я; больной сомневается в реальности собственного тела и одновременно у него возникает впечатление, что его тело изменилось, См. Ревонсуо А. Психология сознания. 2013. С. 163 и далее.

Диапазон: ясное сознание – неясное сознание – отсутствие сознания.  Состояния полного отсутствия сознания: сон без сновидений, кома, обморок, абсанс.

 Чувство реальности.  – См.: Кемпинский. Психология шизофрении. С. 121. Ясперс. Общая психопатология. С.129-131.   

     Дереализация – состояние, при котором окружающий мир, обстановка воспринимаются больными неотчетливо, неясно, как нечто бесцветное, призрачное, застывшее, безжизненное, декоративное, нереальное, сноподобное, мир иногда утрачивает свою трехмерность и становится плоским. Сюда относятся явления «уже виденное» (дежавю) и «никогда не виденное». Относительно времени: оно медленно течет или мчится невероятно быстро.

   Расстройство самосознания – ослабление, вплоть до полного исчезновения, различия между «я» и «не я», между миром внутренним и внешним, между реальностью и образом, созданным аутистическим миром больного. Деперсонализация – расстройство самосознания, чувство изменения утраты, отчуждения или раздвоения своего я; больной сомневается в реальности собственного тела и одновременно у него возникает впечатление, что его тело изменилось, например, что у него разбухает голова, руки становятся толстыми и длинными и т.п.

                         См. Ревонсуо А. Психология сознания. 2013. С. 163 и далее.

    Выделяются многочисленные виды расстройств и «измененных состояний» сознания: обнубиляция, сомноленция (сонливость), сопор, кома, абсанс, аменция, делирий, онейроид, амбулаторный автоматизм, сомнамбулизм, гипнотическое состояние, патологический аффект, просоночное состояние (переход от сна к бодрствованию или от бодрствования ко сну), истерические сумеречные состояния, транс…

    Выделяются многочисленные виды расстройств и «измененных состояний» сознания: обнубиляция, сомноленция (сонливость), сопор, кома, абсанс, аменция, делирий, онейроид, амбулаторный автоматизм, сомнамбулизм, гипнотическое состояние, патологический аффект, просоночное состояние (переход от сна к бодрствованию или от бодрствования ко сну), истерические сумеречные состояния, транс…

 Д. Ум (интеллект) и слабоумие

       Огромное большинство людей обладает нормальным интеллектом, который, в принципе, дает возможность движения по духовному пути. Лишь немногим присущи патологии, которые исключают эту возможность. К этим патологиям относятся серьезные психические болезни и аномалии в виде слабоумия. (Ранее умственному развитию препятствовало отсутствие слуха, поскольку оно препятствовало овладению речью и тем самым развитию абстрактного мышления, поэтому глухонемые также были безнадежны в духовном отношении).  

Степени слабоумия: 

(1) Идиотия – самое тяжелое слабоумие с почти полным отсутствием речи и мышления, потребностью в постоянном уходе и надзоре;

(2) Имбецильность – средняя степень слабоумия; речь более развита, чем при идиотии (словарный запас достигает иногда 200-300 слов), но имбецилы необучаемы, нетрудоспособны;

(3) Дебильность – легкая степень слабоумия; дебилы способны к обучению, овладевают несложными трудовыми процессами; они нередко обнаруживают довольно высокое развитие речи, их поведение более адекватно и самостоятельно, что в какой-то мере маскирует слабость мышления, этому способствуют также хорошая механическая память, подражательность, но они обнаруживают слабость абстрактного мышления, усвоение теории им не удается. 

    Многие практические врачи и дефектологи различают выраженную, среднюю и легкую (почти неотличима от нижней границы нормального интеллекта) дебильность.

Литература

1. Александровский Ю.А. Глазами психиатра. М., 1985.
2. Арно и Николь, Логика, или Искусство мыслить. М., 1991.
3. Гавенко В.Л. и др. Пропедевтика психиатрии. Ростов\Д. 2003.
4. Гиляровский В.А. Психиатрия. М., 1942.
5. Кемпинский А. Психология шизофрении. СПб. 1988.
6. Кемпиньский А. Познание больного. Минск. 1998.
7. Кречмер А. Медицинская психология. СПб, 1998.
8. Лебединский М.С, Мясищев В.Н. Введение в медицинскую психологию. Л., 1966.
9. Медицинская психология. Сост. С.Л.Соловьева. М., СПб, 2006.
10. Первый В.С. и др. Психиатрический словарь. Ростов/Дон. 2013. Психиатрия. Под ред. Р.Шейдера. Пер. с англ. М., 1998.
11. Словарь практического психолога. Сост. С.Ю. Головин. Минск.1997.
12. Справочник по психиатрии. М., 1985.
13. Спринц А.М. и др. Медицинская психология. СПб, 2005.
14. Сметанников П.Г. Психиатрия. СПб, 1995.
15. Юнг К. Г. Архетип и символ. М., 1991.
16. Ясперс К. Общая психопатология.  М., 1997.

                                                            ________