Н. Бердяев в статье «Спасение и творчество» писал: «Церковь занята спасением, творчеством же занят светский мир. Творческие дела, которыми занят мир светский, не оправданы, не освящены Церковью. Есть глубокое пренебрежение, почти презрение церковного мира к тем творческим делам в мире культуры, в жизни общества, которыми полно движение, происходящее в мире».
Христианство, буддизм, наука
Традиционное христианское учение о человеке не раскрыло творческой природы человека, она была подавлена сознанием греха. (Н.Бердяев)
Вот две крайности, от коих должно воздерживаться тому, кто далек от мирской жизни: потакание чувственности… и самоистязание.Вот… благая истина о причине страдания: …это жажда чувственных наслаждений, жажда существования и жажда несуществования самоуничтожения, скр. вибхава).(Из первой проповеди Будды Шакьямуни)
Не стремись знать всё, чтобы не стать во всем невеждой. (Демокрит)
Брось свои иносказанья и гипотезы святыеНа проклятые вопросы дай ответы нам прямые.(Г.Гейне)
ЧАСТЬ I. СТРАШНЫЙ СУД» ДЬЯКОНА КУРАЕВА[1].
Приключения христианского рыцаря в Стране Востока
По поводу некоторых опусов А. Кураева
Вместо богословов, явились баснословы
Слова Кураева о буддизме говорят нам больше о Кураеве, чем о буддизме
(Из разных источников)
Я знаю, что Церковь Россию не спасет… На сегодня Церковь слишком больна. … это доходяга, который вышел из зоны. … мне кажется, что из того кризиса, в котором Россия сегодня, ее выведут не люди в рясах, а люди в погонах.
(Дьякон А. Кураев)
Предварительные заметки
Проштудировать целиком новоявленную «библию»[2] дьякона-журналиста было бы тяжким трудом. Моя задача, однако, облегчается тем, что я беру лишь ту часть его опуса, которая относится к буддизму (I том, раздел «Буддизм и христианство»); об остальном – судить теософам и агни-йогам, против которых, в основном, и направил свою критику А. Кураев.
Серьезность книги можно оценить довольно точно уже по немногим внешним признакам. Не исключение и труд А. Кураева.
Во-первых, он подходит к буддизму чисто теоретически, и судит о нем только по книгам; встречи с буддистами не описываются. Но («горе вам, книжники и фарисеи…») отсюда идет много нелепых и нереальных суждений, т. е., проще, фантазий, высосанных из пальца. Говорится, например, об «уничтожении личности» в буддизме. Но где, покажите (!), эти уничтоженные личности, эти «зомби»? Ни сам основатель буддизма, ни рядовые буддисты, ни великие буддийские подвижники такой «уничтоженности» не демонстрируют, скорее наоборот.[3] Напомним еще раз слова Шакьямуни: «Вот… благая истина о причине страдания: …это жажда чувственных наслаждений, жажда существования и жажда несуществования (самоуничтожения). То есть стремление к самоуничтожению – это то, что следует устранить!
Во-вторых, в своих суждениях А. Кураев опирается не на первоисточники, а на десяток-другой устаревших, второстепенных, и даже просто завиральных книг! Например, на «Диагностику кармы» Лазарева. Какое отношение сочинение этого псевдо-гуру имеет к буддизму!? Нет ссылок даже на классический и самый известный текст буддизма – Дхаммападу. А ведь она была издана у нас еще в 1960 году! (А на Западе еще в 19 в.). Это поразительно. Можно ли, например, судить хоть сколько-нибудь объективно о христианстве, не читая Евангелий, «Символа веры», «Катехизиса», «Закона Божьего» и не встречаясь с христианами? Здравомыслящий скажет – нет. А по Кураеву выходит, что можно. Ну, нет, таким поворотом дела он возмущен: читайте само Евангелие, а не довольствуйтесь его «обломками… рассеянными по оккультным книжкам», — восклицает он (с. 493). Итак, для понимания буддизма первоисточники необязательны, а для христианства – необходимы. Такая вот замечательная двойная «логика» у нашего ученейшего «диакона», как он себя величает[4]. В общем, классический двойной стандарт, как то и подобает сыну нашего времени. И – что удивительно – он при этом еще рассуждает о научности, которую сам себе приписывает, а недавно (в журнале «Фома») начал даже, словно дошколят, поучать академиков, в том числе и лауреатов Нобелевской премии, объясняя им, как следует правильно мыслить (см. ниже). Всего этого уже вполне достаточно, чтобы в связке с рекламными газетенками и пестро-пустыми гламурными журналами отнести «ученые» труды А. Кураева на ближайшую помойку.
«Шедевры» логики, или как дьякон «опирает» свои суждения. В одной из своих книг А. Кураев пишет:
«К моему величайшему сожалению, из нашей жизни ушло то словечко, которое очень меня пугало в пору моей юности: «Обоснуйте!» … Сегодня можно нести всякий бред, а при случае обосновывать: «А при чем тут «обоснуйте»? А я так вижу. А это моя точка зрения. И вообще – мне вчера голос был!…».
(Действительно, с логикой у наших соотечественников туговато. Но все же не так отчаянно плохо, как это живописует, ради круглого словца, дьякон-журналист; если б логика исчезла до такой степени, то мы не смогли бы ни действовать более или менее успешно, ни даже существовать. Здесь он опять, как сочинитель, «оперся» не на факты, а на творческое воображение).
«… была у меня встреча со школьными учителями. После моей лекции встает один педагог и заявляет: «Все, что Вы говорили про буддизм – неправда. В буддизме всего этого нет, там ровно все наоборот». У меня не было ни малейшего желания разворачивать дискуссию, поэтому я ему опять же довольно-таки скучным голосом сказал: «А Ваши, простите, источники? Я говорю о буддизме не как богослов, а как профессиональный религиовед, старший научный сотрудник… Свои суждения я опираю на работы серьезных и профессиональных ученых востоковедов – Щербатского, Розенберга, Ольденбурга, Поздняева, Шохина, Конзе… А Вы откуда черпаете свои познания о буддизме?» И тут мой оппонент сказал замечательную фразу: «А для меня мир буддизма открылся через книги Еремея Парнова». На этом дискуссию пришлось закрыть: ибо если человек судит об Индии, ее истории и мысли по книгам писателя-фантаста, тогда общего поля для дискуссий у нас просто нет». (Диакон Андрей Кураев. Церковь и молодежь… СПб, 2004. С.145).
Самодовольный дьякон убежден, что привел «убийственный аргумент» и походя победил в дискуссии бедного школьного учителя. (Так и возникает образ черного (в рясе) жирного кота, который двинул лапкой котенка-заморыша). Но посмотрим внимательнее: на самом деле ситуация напоминает старинный анекдот: «Куда прешь: нет местов! – Эх, ты! Не знаешь падежов!» — То, что кто-то писатель-фантаст, совсем не означает, что у него обо всем одни фантазии. Так о фантасте судит только тот, кто сам фаетастически оторван от реальности. Можно быть ученым и одновременно творить фантастику. К примеру, ученый Обручев написал «Землю Санникова», а известный фантаст И. Ефремов был ученым-геологом. Я знал юриста, главу юридической конторы, т. е. человека вполне реалистичного и практичного, который часами путешествовал по «тонким мирам», опираясь на учение Блаватской. Фантазия и реальность совсем не обязательно слиты, они часто разделены и одно не мешает другому. И, кстати, книги Еремея Парнова излагают буддизм более или менее корректно. Так, его книга «Проснись в Фамагусте» особой критики не вызывает. Так же как и сочинение «Боги лотоса», включающее элементы тибетской иконографии.
Что касается «источников» Кураева, то Щербатской личность, конечно, известная, но в отличие от Розенберга, довольно субъективная, поддавшаяся кантианству в интерпретации буддизма. Кто такой Поздняев, мне неизвестно. Был Позднеев…. Шохин – авторитет в области буддологии? Ну, это сказки для тех, кто с творениями Шохина незнаком. Так что половина «источников» Кураева не вполне надежна. К тому же Кураев излагает буддизм не по этим «источникам», а, так сказать, вопреки им. Где, например, нашел он у Щербатского или Розенберга, что нирвана – это ничто, а шуньята – это пустота? Как говорится, смотрим в книгу, а видим…! Так что школьный учитель все же оказывается прав, хотя на «источники» свои суждения не опирал.
Но главное даже не в этом. Профессору Кураеву, кажется, неизвестно, что именно называется источниками. То, что он называет источниками, вовсе не источники, а исследования и толкования. Источники (первоисточники) – это тексты, созданные основателем и классиками буддизма, и прежде всего те, что входят в буддийский канон. Но как раз с этим у Кураева совсем туго. А ведь уже давно из наших издательств течет целый поток буддийских текстов. Но почему-то мимо Кураева. Однако любому здравомыслящему человеку ясно, что нельзя объективно судить о религии, не опираясь, как уже сказано, на ее первоисточники. Это настолько элементарно, что диву даешься, читая изложение неудавшейся дискуссии нашего дьякона. Ему невдомек, что никакой он не победитель, и говоря о школьном учителе, говорит больше о себе, чем об учителе.
И если на таком потрясающем уровне находится мышление «старшего научного сотрудника» и профессора, который, тому же, по его словам, с детства вращался в научной атмосфере, то что говорить о мышлении и логике рядового православного духовенства! Впрочем, здесь как раз может получиться, как и с учителем: у рядового духовенства мы, скорее всего, обнаружим больше здравого смысла и логики чем у заучившегося профессора. Не зря кто-то сказал: «люблю мужиков, они недостаточно учены, чтобы рассуждать превратно». Ведь понимание идет не только на уровне головы, но и на уровне сердца, чувства или интуиции. Ухватить суть, почувствовать дух учения, можно и по немногим признакам. А ум может быть верным или неверным, независимо от его «величины» и от эрудированности его носителя.
***
На этом можно было бы и закончить критику Кураева, ведь с ним, вроде, «и так всё ясно». Некоторые наши интеллектуалы так и советуют: чего уделять такое внимание невежественному дьякону? Но это, разумеется, – узость мышления, ведь кураевщина – это не только и не столько отдельная личность, сколько типичное явление. Явление, широко распространившееся в нашем поразительно оболваненном обществе.[5] И сам Кураев, кстати, нередко вносит свой «посильный вклад» в это оболванивание и одичание.[6] Кроме того, многие критические утверждения и установки, которые у Кураева выражены в гротескной и карикатурной форме, у других православных авторов сформулированы в более умеренных выражениях, от чего суть их, конечно, не меняется. То, что у рядовых умеренных христиан и церковных иерархов на уме, у Кураева – на языке.
В-третьих, серьезное исследование предполагает честный диалог с оппонентом, добросовестное, объективное изложение его взглядов, после чего уже следует опровержение их (как, например, принято в индийской традиции). Но такой диалог явно не по нраву А. Кураеву: не излагая опровергаемого по существу (но для убедительности педантично цитируя, хотя и цитирование у него не без греха), он выщипывает кусочки из целого и создает из них карикатуру, которая есть не столько изображение «опровергаемого», сколько его собственный портрет.
Им владеет не беспристрастие, а, скорее, бес пристрастия.
Соринка и бревно. Удивительным образом, как мы уже видели и увидим еще не раз (и что замечено не только мной), А. Кураев приписывает своим оппонентам именно те изъяны, которые ярко зияют у него самого. Похоже, это как раз то, что в психологии называют «проекцией». И потому, познакомившись с Кураевым, психоаналитики, потирая руки, сказали бы: «это наш!». Еще более удивительно полное отсутствие самокритики, способности осознать свою неадекватность. Ему кажется, что он судит отрицательно не потому, что он православный и потому нетерпим к чуждым учениям, а наоборот, он судит вполне объективно, как «профессиональный религиовед». Но каждому ясно, что именно нетерпимость (которую выдает и его лексикон) искажает восприятие Кураева, как и многих других христиан. Чтобы избежать элементарных нелепостей, высказываемых о буддизме и других учениях, достаточно было бы посмотреть учебник по религиоведению или хотя бы статью в философском словаре, если уж недосуг познакомиться с первоисточниками. Но даже и этого, похоже, не делается. А если и делается, то вычитывается из них совсем не то…
Каков же «механизм» возникновения этой поразительной необъективности, этой «превратности суждений»? Одно из описаний его мы встречаем в известном руководстве по христианской духовной практике.
«Причина, почему мы неправо судим о вещах… та, что не всматриваемся в глубь их, чтоб видеть, что оне суть, а воспринимаем любовь к ним, или отвращение тотчас с первого на них взгляда и по их видимости. Это полюбление их или отвращение к ним предзаемлют наш ум и омрачают его; почему он и не может право судить о них, как оне есть воистину. … Ибо такое, предваряющее всякое суждение, расположение или лучше сказать, эта страсть, вошедши внутрь, становится стеной между умом и вещию и, омрачая его, делает то, что, что он думает о сей вещи по страсти, т. е. иначе, нежели, как она есть на деле». (Невидимая брань. Л.,1991.Репринт московского изд. 1904 г. С.32-33).
А. Кураев – полемист, скандалист, провокатор[7], лектор и церковный журналист, т. е., прежде всего «бьет на эффект», «работает на публику». И потому к нему в полной мере применимы слова Гельвеция: «Те, кто привык спорить в общественных местах, должны скорее обладать искусством выражать мысли, чем способом находить истину».
Всё сказанное означает, что на основе «ученого» труда нашего дьякона мы можем уяснить не то, чем буддизм является, а, в лучшем случае, наоборот – то, чем он не является, а также составить представление о психологии современного православия, которое, получив свободу, вместе со смиренной проповедью евангельского мира, начало воинственно размахивать и евангельским мечом, и вместо того, чтобы заметить баобаб в собственном глазу, жаждет вырвать ресницы из чужих глаз, а то и вообще снести голову.[8]
Наш дьякон также весьма воинственен и выступает в роли христианского рыцаря, или православного воина. Он вооружен якобы «исследовательской добросовестностью» и, объявляя громогласно: «Я сам не востоковед» (т.1, с.83), в конце тома вдруг решительно вторгается в Страну Востока (буддизм и индуизм), не подозревавшую до недавних пор о существовании столь отважного и самонадеянного воина, решившегося реализовать один из планов Наполеона – завоевать Индию. Он несется с открытым забралом на все, что попадается на пути, забывая, к несчастью, о том, что давно известно любому россиянину: «Восток – дело тонкое»…