Статья была опубликована в журнале «Экономика и организация промышленного производства» №1, 1988 г.
ВЛАСТЬ И РАЗУМ
БЮРОКРАТИЯ И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ В КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ
Г. И. НААН, академик АН ЭССР, Таллинн
КЛАССЫ И ПРОСЛОЙКИ
Марксистская теория классовой борьбы позволяет привести бесконечное многообразие человеческих поступков к действиям социальных групп, классов, а последние свести к определяющим их экономическим мотивам. Но только в основных чертах, в конечном счете. Чрезмерное упрощение или преувеличение способно опошлить самые разумные истины. Теория классовой борьбы — не исключение. Представление, будто все сложные явления общественной жизни можно непосредственно переносить на классовые отношения,— не более чем карикатура на марксистскую теорию классовой борьбы. Ни в одном обществе интересы людей не определяются только классовыми интересами.
В современном обществе невелик удельный вес бюрократии и интеллигенции. Однако скромный вес не соответствует их исключительной роли. К тому же нельзя игнорировать быстрый рост численности бюрократии и интеллигенции (хотя ни один из этих социальных слоев не образует класса) и их специфические интересы, не совпадающие с интересами пролетариата и буржуазии.
В первом приближении все обстоит вроде бы просто: и интеллигенция, и бюрократия в общем-то служит господствующему классу. Но это так только в принципе и в первом приближении. Если мы хотим понять, почему общество, состоящее из антагонистических классов, достаточно устойчиво и неплохо справляется с проблемами бурной научно-технической революции, если хотим понять сложную диалектическую противоречивость современного капитализма, нам не обойтись, кроме прочего, и без анализа отношений бюрократии и интеллигенции между собой и с основными классами.
Начнем с того, что творцом идеологии не только правящего, но и всех классов всегда была интеллигенция. Она «потому и называется интеллигенции, что всего сознательнее, всего решительнее и всего точнее отражает и выражает развитие классовых интересов и политических группировок во всем обществе»1. Социалистическое сознание и теория вносятся в рабочее движение извне. Учение социализма выросло из философских, исторических и экономических теорий, выработанных образованными представителями имущих классов, интеллигенции. Основоположники научного социализма К. Маркс и Ф. Энгельс тоже принадлежали к интеллигенции. Интеллигенция не однородна, тем не менее она не растворяется в других классах и прослойках, а образует самостоятельный слой субъективно (с точки зрения самосознания) и объективно (по социальной функции и месту в общественных отношениях).
С бюрократией дело обстоит ничуть не проще. Хотя в первом приближении она является орудием правящего класса, история показывает, что в определенных условиях бюрократия успешно противопоставляет свои интересы обществу в целом, в том числе правящему классу. Социалистическая революция тоже автоматически не устраняет этой возможности. Для теории было полной неожиданностью то, что бюрократия за короткий срок смогла превратить в некоторых странах (скажем, Китай времен «культурной революции») диктатуру рабочего класса в военную или полицейскую бюрократическую диктатуру. И с этой точки зрения изучение природы и возможностей бюрократии представляет не только теоретический интерес.
Зарождение бюрократии и интеллигенции началось тысячелетия назад вместе с процессами общественного разделения труда и специализации. Усложнение образа жизни отчуждало от массы членов общества вместе с некоторыми другими функциями также власть и знание. Они концентрировались у людей, специализирующихся, с одной стороны, на управлении, с другой — на интеллектуальном творчестве. Со временем их значение и влияние все возрастали, особенно быстро — за последние десятилетия в связи с НТР.
Многие, казалось бы очевидные, понятия сегодня требуют уточнений. Все чаще подчеркивается, что важнейшим «стратегическим сырьем» становится серое вещество головного мозга. При этом интеллигенция превращается в каком-то смысле в наиболее эксплуатируемый слой, так как высокая заработная плата ученых — это все же лишь ничтожная часть прибылей, обеспечиваемых их творчеством частным и государственным корпорациям, где они служат.
С изменением социальной роли интеллигенции и бюрократии возникло множество противоречивых проблем, из которых в данной статье рассматривается главным образом одна — отношения этих слоев между собой. Хотя бюрократия и интеллигенция появились в далеком прошлом, в интересах конкретности анализа речь пойдет в основном о развитом буржуазном обществе.
БЮРОКРАТИЯ И БЮРОКРАТИЗМ
В устах бюрократа слово «интеллигент» нередко означало ругательство, в устах интеллигента столь же ругательный оттенок имеет слово «бюрократ». Однако эмоциональный подход не продвинет нас вперед. Оба эти слоя выполняют вполне определенные, нужные обществу функции — из этого и будем исходить.
Довольно типичные определения: бюрократизм — особый, специализирующийся на управлении социальный слой, занимающий привилегированное положение в обществе; это высшая чиновничья администрация в феодально-абсолютистском и капиталистическом государствах; бюрократизм — система управления в классовом обществе, при которой государственная власть осуществляется через чиновников, оторванных от народа и защищающих интересы господствующего класса. Бюрократизму в широком значении слова, то есть управлению посредством бюрократии, обычно сопутствует бюрократизм в узком смысле — пренебрежение существом дела в угоду формальному благополучию, канцелярское, казенное отношение.
Конкретные формы бюрократического управления обществом и его институтами многообразны, зависят от различных факторов, в частности, от исторически сложившихся традиций. Но, несмотря на все различия, некоторые западные социологи считают бюрократизм важнейшей социальной проблемой XX века.
Ее суть в следующем противоречии. Сложным, многогранным, технически все более оснащенным обществом не могут успешно управлять любители, нужны квалифицированные профессионалы. Управленцы, функционеры, чиновники, бюрократы — назовите как угодно, но профессионализм обязателен. Однако бюрократическое управление, как свидетельствует практика, порождает и весьма нежелательные явления, в частности, подавляет инициативу и тормозит развитие производительных сил. Действуют законы Паркинсона. Для укрепления своей власти бюрократия стремится раздуть управленческий аппарат, превратить его во всеобъемлющую, разветвленную и максимально централизованную систему, освободиться от любого контроля. Поэтому правящий класс вынужден постоянно ограничивать чрезмерную самостоятельность бюрократии. Вводятся парламентаризм, многопартийность, разделение законодательной, исполнительной и судебной властей, допускается и даже поощряется постоянная критика в прессе правительства и всей бюрократии. Пожалуй, самым могучим инструментом контроля становятся разделение власти и знания, силы и разума и конфликт между ними.
ПРЕДВЕСТНИКИ БУДУЩЕГО
Что же такое интеллигенция? Формально ее можно рассматривать как общественный слой, члены которого существуют за счет умственного труда. Однако понятие «умственный труд» само по себе неопределенно. Из этого определения не ясна социальная функция интеллигенции. Для ее уточнения интеллигенцию следует рассматривать не самостоятельно, а как часть общества.
Понаблюдаем за игрой формирующейся футбольной команды мальчиков. Вначале все стараются нападать, штурмовать и забивать голы, никто не хочет быть в защите. Но довольно скоро они постигают, что так дело не пойдет. Нужны определенная специализация, разделение задач и функций, коллективная работа. Чтобы достичь цели (победить), следует выполнять две различные функции — консервативную (стабилизирующую) и оперативную (движущую). Носители первой стараются сохранить существующую ситуацию (не позволяют противнику увеличить число забитых голов), носители оперативной, движущей функции стремятся улучшить положение (забить новые голы).
Киль и стабилизатор на теплоходах, в самолетах, ракетах выполняют консервативную, стабилизирующую функцию, уменьшая влияние возмущающих факторов; рули, двигатели, винты — оперативную, движущую функцию. По упрощенной аналогии общество — такая же саморегулируемая система с отрицательной обратной связью, как футбольная команда, ракета. Ракета ПВО достигает цели в результате совместной работы и конфликта стабилизирующих и движущих механизмов. На основе информации о расположении цели (например, самолета) и ее скорости корректируется курс ракеты — поворачивается руль. Чем больше ракета отклоняется от курса, тем сильнее требуется корректировать направление. Важно далее, чтобы ракета не реагировала на сигнал слишком резко: если незначительное отклонение вправо исправляют резким отклонением влево, то ракета не только не попадает в цель, но и вообще начнет кувыркаться. Следовательно, нужен некий демпфер, отлаженный так, что нет возможности слишком круто повернуть руль, но остается достаточно свободы для маневра.
Поскольку общество всегда ставит перед собой определенные цели, то как система с отрицательной обратной связью оно должно непременно включать три механизма: консервативный (стабилизирующий, сохраняющий), оперативный (движущий, обновляющий] и демпферный (уравновешивающий, смягчающий). Они выполняют различные, даже противоположные функции, но одинаково необходимы, чтобы предупредить, с одной стороны, застой, а с другой — «кувыркание» и тем самым достичь стабильности и прогресса. Обществу нужны люди — носители этих функций с соответствующими складами ума и типами психики.
Бюрократия призвана выполнять консервативную функцию. Для сохранения статус-кво она вводит в действие соответствующие нормы, контролирует их выполнение, применяя и принуждение. Во всех нововведениях бюрократ как носитель сохраняющих функций склонен видеть опасность существующему порядку. По-другому и не может быть. Иначе он был бы плохим бюрократом, не выполняющим свою основную (консервативную) функцию.
Несмотря на все старания, ситуация все же меняется. Курс общества, как и ракеты, требуется непрерывно корректировать (обычно не очень значительно, но иногда и довольно сильно) и не задним числом, а с учетом вероятного положения как цели, так и «ракеты» в ближайшем будущем. По аналогии — «прибор», который принимает сигнал из будущего (цель находится в будущем), осмысливает его и вырабатывает предложения по изменению курса, и есть интеллигенция. Итак, интеллигенция — это социальный слой, который более других озабочен будущим, чувствует приближение очередного кризиса уже тогда, когда широкие слои населения об этом еще и слышать не желают. А бюрократия утверждает, что ей удалось придумать некую бескризисную модель общества.
Специфические черты интеллигенции связаны с тремя факторами: профессиональными знаниями, особенностями психологической организации (склонность к глубоким переживаниям, душевным страданиям) и способностью к критическому анализу. Эта многогранность усложняет определение интеллигенции. Если в качестве критерия примем уровень образованности, то будем иметь в виду только один фактор — профессиональные знания. Но ведь и бюрократия становится все более образованной, высшее образование для нее довольно типично, доктора наук в ее среде — не редкость. Если подчеркнуть, что интеллигентность — это болезненная чувствительность к социальному застою, то будет подразумеваться лишь второй фактор. Поэтому признаюсь, что и я не могу предложить удовлетворительное определение интеллигенции.
В рамках данной темы читатель может исходить из того, что определяющее значение интеллигенции — в ее движущей, обновляющей функции в обществе. При этом неважно, подразумеваются ли под этим специфические черты всей интеллигенции (они могут отсутствовать у конкретного ее представителя) или только ее части, которая мыслит критически, тонко чувствует и важнейшую свою обязанность видит в том, чтобы говорить обществу неприятную правду.
Как известно, наши недостатки — продолжение наших достоинств. Из-за повышенной чувствительности интеллигенция склонна порой видеть катастрофу там, где приближается только авария. Она требует, как правило, непременно резкого поворота руля, что само может стать причиной аварии. Поэтому настоящий интеллигент — плохой правитель. Мечта древних философов о государстве, в котором правили бы «мудрецы»,— утопия.
Следовательно, для нормального функционирования целенаправленной системы (общества) обязательны две противоположные функции. Если они уравновешены, общество развивается с минимальными потерями. Однако в реальном обществе нет ярко выраженного класса или слоя, способного уравновесить противоборствующие влияния бюрократии и интеллигенции, взять на себя роль демпфера. В конечном счете эту особую функцию выполняет достаточно неопределенное явление, называемое общественным мнением.
Афоризм «каждый народ достоин своего правителя», несомненно, справедлив. Поддержка народа, в основном пассивная, позволяет властям в той или иной степени игнорировать предложения разума по обновлению. Но это неизбежно ведет к застою, который так или иначе касается народных масс, возбуждает их недовольство. Оно вынуждает власть что-то предпринимать. Таким образом возникает динамическое равновесие: и власть, и разум стараются повлиять на общественное мнение, которое чаще всего склонно отдавать предпочтение тому из них, за чей счет в данном случае нарушено равновесие.
Общественное мнение неопределенно и нестабильно еще и потому, что в буржуазном обществе пересекаются интересы различных классов, групп, слоев, а также региональные и личные интересы. Но в сбалансированном буржуазном обществе разногласия, как правило, не выходят за определенные рамки предрассудков своего времени, свойственных всему обществу. Так, в средневековье даже самые горячие сторонники реформ и вольнодумцы были обычно далеки от атеизма. Несмотря на разногласия и противоречия, «атеистов», «богохульников» осуждали все. У мусульман раб и правитель имели противоположные точки зрения по всем социальным вопросам, однако оба считали само собой разумеющимся, что неверных (христиан, иудеев) следует беспощадно уничтожить (джихад, «священная война»).
В буржуазном обществе конкурируют различные политические партии. Большинство из них получает немного голосов избирателей. Массовую поддержку имеют, как правило, лишь две партии, различие которых обычно невелико (в Англии — консерваторы и лейбористы, в США — демократы и республиканцы). «Воля народа», по крайней мере на выборах, выражается вполне определенно: голоса избирателей, которые, казалось, могли бы разделиться между десятками буржуазных и мелкобуржуазных партий примерно поровну, в действительности распределяются между двумя партиями, притом схожими.
Двухпартийная система (точнее, то, что одна из сильных партий находится в оппозиции)— важное звено демпфера развитого буржуазного общества. Таким образом неизбежен выбор по меньшей мере между двумя точками зрения, обеспечиваются дискуссии и постоянная критика (в парламенте, прессе, по телевидению). Грубые ошибки, конечно, полностью не исключены, но их вероятность существенно уменьшается. В лице оппозиционной партии и ее органов печати действуют устойчивые, организованные каналы, по которым может пробиваться критический разум, из-за чего правящей партии труднее скрывать промахи и засекречивать свои опасные намерения. Ошибочный курс может продолжаться в лучшем случае до следующих выборов.
В современных капиталистических странах достаточно эффективно обеспечивает правление крупного капитала система обратной связи, значимый элемент которой — использование специфических функций бюрократии и интеллигенции в интересах буржуазного общества на основе их постоянного конфликта и динамического равновесия. Посмотрим, что происходит, если конфликта нет и одна из них (обычно власть) достигает слишком большого перевеса.
«ЗАКРУЧИВАНИЕ ГАЕК»
Сравним историю Англии и Франции. В Англии произошла одна буржуазная революция (в XVII веке), монархия (за исключением краткого перерыва 1649—1660 гг.) существует и по сей день, то есть вот уже более 300 лет страна не знает революций. Англия веками считалась самым могучим и вместе с колониями самым большим государством в мире. Большое, достаточно сильное и богатое государство столетиями жило без воинской повинности, долгое время с минимальным полицейским аппаратом и до сих пор обходится без паспортной системы и даже конституции.
Во Франции было четыре буржуазных революции и множество революционных ситуаций, неоднократно испробованы монархия и республика, временами в большом почете были гильотина и расстрелы. Полицейский аппарат всегда считался одним из самых мощных в мире. Баррикады — почти национальная традиция.
Социальным особенностям и классовой борьбе в этих странах посвящена обширная литература. Не будем на них задерживаться. В данном случае нам важен лишь достаточно очевидный факт: стабильность общественного строя тем ниже, чем больше верят, что ее можно добиться главным образом «закручиванием гаек». Богатый исторический опыт английской буржуазии и буржуазной бюрократии научил их тому, что в критических ситуациях более эффективны лавирование, социальный маневр, «раскручивание» (вовремя и в нужной мере), а не «затягивание гаек».
В основе такой практики лежит испытанная временем теория о соотношении власти и разума, основоположник которой Т. Гоббс (1588—1679). Его книга «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (рус. перевод — М., 1936) до сих пор поучительна и для наивно верящих, что можно обойтись «мудростью» без бюрократии, и для питающих иллюзии относительно эффективности власти без носителей знания.
Давно установлено, что человек охотнее мирится с внешними обстоятельствами, если ему позволено публично высказываться обо всем, что, по его мнению, нужно улучшить. Циники говорят: лающая собака не кусается, то есть, если позволить человеку свободно критиковать, он обычно этим и ограничится, в 99 из 100 случаев до действий дело так и не дойдет; а невысказанное недовольство способно накапливаться до взрывоопасной концентрации. Да, циники по-своему правы.
Современные буржуазные социологи, политики, бизнесмены давно сделали из этого практические выводы. Многие фирмы переняли практику церковных исповедей, имеют людей, обязанных спокойно и сочувственно выслушивать любого работника с его бедами и проблемами. Практика показывает, что зачастую для успокоения недовольного ничего, кроме исповеди, и не требуется. Есть и другие средства снятия напряженности и недовольства, например массовые спортивные мероприятия. По мячу бьет один, а 100 тысяч зрителей сопереживают, воображают, что это они бьют…
То, что английским правителям было ясно почти с самого начала, французские не смогли полностью понять, даже накопив горький опыт. Не смогли они понять и того, что в рамках одной общественно-экономической формации возможны несколько революций, если за первой вовремя не последуют необходимые реформы или, наоборот, проводятся контрреформы, урезающие добытые завоевания. Только после третьей революции (1848 г,) недовольство французского народа пошло на убыль, он постепенно стал привыкать к легальным триумфам вместо революционных. А до нее чем упорнее стремились избегать требуемых реформ, тем неизбежнее становилась новая революция.
ТАЙНА МОГУЩЕСТВА БЮРОКРАТИИ
Источник силы интеллигенции ясен. Ее знания — одна из главных компонент богатства и могущества правящего класса и общества в целом. Эти знания невозможно ничем заменить и нельзя «закрыть». Как бы ни были противны «хныкающие интеллигенты» деловым, делающим деньги людям, бюрократам, живущим по принципу «тащить и не пущать», приходится не только с ними мириться, но даже время от времени хвалить, поощрять, обласкивать их,
Влияние чиновника определяется не его способностями, а положением на служебной лестнице. Одни и те же слова не стоят ничего или решают все в зависимости от того, произносятся они с нижних или верхних ступеней этой лестницы. Однако это не означает, что среди бюрократов нет талантливых людей. Важно другое: данный признак не является определяющим. Обыденность, даже серость зачастую более полезные качества. «Самый недалекий человек во Франции получил самое многостороннее значение. Именно потому, что он был ничем, он мог означать все,— только не самого себя»2,— писал К. Маркс о Наполеоне III (Луи Бонапарте).
Источник влияния и власти бюрократии следует искать в ее социальной функции, точнее, в связи с этой функцией. Бюрократия воплощает порядок в хаосе противоречивых тенденций, утверждает централизм против центробежных сил, организацию против анархии — в чем так или иначе заинтересованы все. Поэтому каждый готов мириться (до определенного предела) с теми досадными ограничениями, изобретением которых усердно занимается бюрократия. Даже преступник, мечтающий о том, чтобы уголовный розыск действовал как можно менее результативно, заинтересован в сильной власти, способной защитить его от самосуда. Никто не хочет бессильной власти. Это и есть — в самом общем виде — источник влияния бюрократа как носителя власти.
Бюрократия — проводник воли правящего класса. До тех пор пока возможности развития производительных сил в данной формации не исчерпаны, интересы правящего класса в определенной мере отражают интересы общества в целом. Наличие классовых антагонизмов не противоречит этому. «Вообще развитие промышленного пролетариата обусловлено развитием промышленной буржуазии,— писал К. Маркс.— Лишь при ее господстве приобретает он широкое национальное существование, способное поднять его революцию до общенациональной, лишь при ее господстве он создает современные средства производства, служащие в то же время средствами его революционного освобождения»3. В истории не раз случалось так, что пролетариат поддерживал буржуазные реформы решительнее, чем сама буржуазия.
Различие же классовых интересов в обществе с двумя и более господствующими классами бюрократия использует в своих целях и может превратиться в могучую силу, стоящую в определенных пределах над классами. Царская бюрократия прекрасно использовала противоречия внутри дворянства, а позднее и между дворянством и буржуазией.
Не бывает также полного совпадения интересов отдельного буржуа и буржуазии как класса. С больших доходов буржуазное государство взимает (в пользу класса капиталистов) значительные налоги (до 80% от дохода). Наивно полагать, что капиталист в восторге от этого. Он делает все возможное, чтобы платить меньше, то есть обмануть государство и свой класс. В этом случае государство противостоит отдельному капиталисту.
Государственный чиновник — представитель государства. Он ограничивает, регламентирует и контролирует действия каждого капиталиста в интересах класса в целом. Причем изюминка ситуации в том, что он-то и интерпретирует эти интересы, определяет, в чем они состоят. Это нетрудно: ведь между отдельными капиталистами, их региональными группировками, между промышленным и торговым капиталом царит жестокая конкуренция. В сущности только в чрезвычайных обстоятельствах эти острые противоречия полностью отступают перед классовым единством капиталистов.
Поэтому у бюрократии, принявшей на себя роль истолкователя и выразителя интересов класса капиталистов и, более того, всего народа, всегда есть возможность подавить устремления отдельного капиталиста или группы, не соответствующие интересам бюрократической прослойки. Представление о том, что бюрократия — лишь послушный исполнитель воли господствующего класса, справедливо разве что в первом приближении. Бюрократия никогда не забывает свои собственные интересы и привилегии. Для нее, как и для других общественных прослоек, характерна непреодолимая тяга к отождествлению своих узких, своекорыстных интересов с интересами общества. Притом непременно с «высшими» интересами. Чтобы лучше понять эту неизбежность, рассмотрим ситуацию с позиции индивидуума.
НАШ КРЕТИНИЗМ — ЕДИНСТВЕННО ПРАВИЛЬНЫЙ!
Самопознание, пожалуй, самый трудный вид познания. Сложность состоит, в частности, в наличии автоматически действующей внутренней цензуры. Человеку нужно ощущение определенного внутреннего равновесия, уверенности в себе, удовлетворенности собой. Если этого нет, возникают более или менее тяжелый внутренний конфликт, напряжение, стресс. Автоматически срабатывающий защитный механизм предотвращает подобные «короткие замыкания», подавляет негативную информацию о себе, блокирует ее проникновение из подсознания в сознание. Например, мотивом ненависти зачастую бывает зависть. Но сознаться себе в этом — значит унизить собственное достоинство. Поэтому внутренняя цензура просто выключает подобный мотив и заменяет его иным, иллюзорным: человек искренне верит, что его ненависть вызвана реальными отрицательными чертами ненавистного субъекта. Он не притворяется, а действительно не видит, не слышит, не помнит,
не осознает свои прозаические, некрасивые, тем паче подлые мотивы, невольно украшает, облагораживает их в собственных глазах.
Аналогичные психологические защитные механизмы становятся социально-психологическими, если они типичны для некой профессиональной группы, слоя. Эти механизмы в конечном счете обусловливают возникновение профессиональной ограниченности, доходящей до кретинизма, от которого не свободны ни интеллигенция, ни бюрократия. Хотя их ограниченность различна, а в некоторых существенных чертах даже противоположна.
Мотивы поступков бюрократа всегда вполне земные и человеческие. Были бы бумаги в порядке, до остального чиновнику дела нет, он хочет получать зарплату да услужить начальству. А почему бы ему не хотеть получать оклад побольше и не делать карьеру (если уж он выбрал профессию чиновника)? Но это слишком уж просто, прозаично, недостаточно красиво и благородно, чтобы окрылить человека, сделать его значимым для себя и других. Тем более, что подобные мотивы высмеиваются и в жизни, и в литературе. Поэтому в сознании бюрократа мотивы его действий трансформируются, он всегда действует во имя неких «высших» целей — интересов народа, прогресса, цивилизации, светлого будущего или еще чего-то абстрактного, но обязательно благозвучного. Кстати, пожалуй, этим и объясняется тот факт, что любой бюрократ готов признать существование бюрократии и бюрократизма как явления, но никогда не согласится с тем, что сам он — бюрократ.
Мир бюрократа — это мир бумаг, документов, законов, директив, предписаний, инструкций, резолюций. Невольно происходит своеобразная инверсия: не бумаги отражают жизнь, но сама жизнь стоит чего-то лишь постольку, поскольку она отражает нечто изначальное, предусмотренное схемой, установленное бумагами. Все, что не соответствует схеме, если и не наказуемо, то хотя бы подозрительно, если и не подозрительно, то нетипично. Инструкции и резолюции первичны, мир вторичен. Бюрократ — избранник, которому доверено следить за тем, чтобы мир соответствовал резолюциям. Бюрократ подобен комару, который уверен, что пашет он, а бык, на роге которого он сидит, плуг и все прочее нужны лишь для воплощения его руководящих предписаний.
Если что-то идет вкривь, то бюрократ искренне убежден в том, что необходимо усилить управление (создать еще одну канцелярию, расширить существующие). А раз канцелярия создана, она автоматически порождает явления, для управления которыми (или устранения которых) возникла. Согласитесь, было бы странно, если бы работники нового отдела вдруг доложили начальству: данного явления вообще не существует, наш отдел надо разогнать! Борьба за существование, должности, зарплату, премии, привилегии, престиж запускает и поддерживает на полном ходу эту паразитирующую машину. И чиновник отдела учета вечных двигателей начинает вполне искренне верить в существование этих двигателей. А уж если создан «Отдел борьбы против подозрительных мыслей» (такая организация, говорят, существовала в предвоенной Японии), то, безусловно, должны быть и сами подозрительные мысли!
Психологические и социально-психологические защитные механизмы обусловливают приверженность бюрократов к секретности. Будучи избранниками, в руках которых сосредоточено все «первичное», они считают очевидным, что занимающиеся «вторичным» должны знать свое место и не совать нос в тайны управления. Государственными, военными и служебными тайнами проще всего прикрыть ошибки одних отделов и бессмысленность других. Представление о своей и своих собратьев по профессии особой миссии и особом социальном положении создает (несмотря на интриги и взаимное подсиживание) сильное чувство сплоченности, солидарности во всех тех случаях, когда вопрос касается людей «вторичного», внебюрократийного мира. Человек «извне» наталкивается на нечто безликое, некий механизм, аппарат (видимо, вовсе не случайно стали говорить, например, о государственном аппарате, а не, скажем, организме). Чиновники — винтики и колесики этой машины. Мало кому охота попасть между этими «колесиками»…
Бюрократический склад ума характеризуется крайним и последовательным конформизмом. Поскольку основной функцией бюрократии является поддержание статического равновесия общества, то с первых же шагов на этом поприще ее представитель привыкает принимать существующий порядок вещей и связанные с ним предрассудки за идеал. Любые, пусть даже незначительные изменения (кроме бюрократической перестановки столов или отделов), по его мнению, могут только ухудшать положение. Самое любимое слово бюрократа — «нет».
Интеллигентный склад ума — в чем-то прямая противоположность бюрократическому. Для бюрократа существующее есть идеал, а интеллигент скорее постоянно озабочен вопросом: правильно ли это! Не будь сомнения, скепсиса, не могло бы быть и изобретений, научных, технических, художественных открытий. Но, конечно, и эта черта, как любая другая, может быть доведена до крайности, до профессионального кретинизма. Скажем, в форме нигилизма или тотального пессимизма. Итак, первая специфическая черта — критический склад ума, который столь же необходим интеллигенту, сколь противопоказан бюрократу.
Вторая специфическая черта интеллигенции — индивидуализм. В свое время он много сделал для освобождения человека от пут средневековья, зарождения современного искусства, литературы, науки, но в изменившихся условиях, когда на передний план выдвигаются организованные действия масс, начинает играть все более отрицательную роль. Интеллигенция, как отмечал Ленин, с трудом подчиняется дисциплине, в том числе и пролетарской. Рабочий крупного предприятия уже по характеру своих повседневных действий ощущает себя частью большого целого. От простейших операций типа «раз, два, взяли» до жесткого ритма конвейера действия рабочего подчинены некоему общему ритму. В какой-то мере это свойственно и чиновникам. Основной организующий аргумент у них — известный со времен античности ipse dixit («сам сказал»). Начальник сказал то-то и то-то, значит, незачем думать, это абсолютная истина. Для интеллигента, особенно научного работника, это вообще не аргумент, а элементарная логическая ошибка. «Хоровое» мышление чиновников интеллигенту непонятно.
Интеллигент пытается приблизиться к оптимальному решению, но, стремясь учесть по возможности все аспекты проблемы, нередко вконец запутывается и не находит никакого приемлемого решения. К принятым ранее решениям он обычно относится тоже чрезмерно критически, готов отказаться от них в пользу лучших. В научных исследованиях или в искусстве эта черта в большинстве случаев (хотя и не всегда) полезна. Однако при разработке технических задач решающим фактором зачастую является не идеальность решения, а беспощадный ход времени. В боевой обстановке ситуация еще более драматична. Что толку от идеального решения, принятого после окончания боя? Во многих сферах деятельности ординарный (по мнению интеллигента), но опытный и уверенный в себе чиновник имеет значительные преимущества по сравнению с блестяще подготовленным, но нерешительным интеллигентом.
Итак, существуют бюрократический и интеллигентный образы мышления, которые легко могут (как и в любой профессии) перерасти в профессиональный кретинизм. Естественно, каждый из нас склонен считать свой кретинизм единственно верным и смотреть свысока на чужие. «Прикажу Академии наук выбросить слово ,,интеллигенция» из словаря»,— говорил Николай II, ненавидевший само это слово. «Я ценю любого дворника куда больше, чем какого-нибудь профессора. Профессор откроет одну бациллу и носится с этим всю жизнь, дворник же одним взмахом метлы сметает миллиарды бацилл и ничуть этим не чванится»— такими словами Роберт Лей, фюрер Трудового фронта фашистской Германии, неизменно срывал овации на массовых рабочих митингах.
Интеллигенция пытается платить той же монетой презрения. По Бальзаку бюрократия — это богатырская власть, которую захватили карлики, поклонники всего ординарного, друзья справок и счетов. Неординарному человеку нелегко пробиться через изгороди с колючками, кланяться, ползать, забираться в темницы, где боятся светлых умов. Сюда приходят и здесь остаются только ленивые, неспособные и глупые. Так считал Бальзак, и это довольно типично для интеллигента.
Но какие бы эмоции ни вызывали в буржуазном обществе бюрократия и интеллигенция, без них оно существовать не может.
ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ ИНФОРМАЦИИ
Любая бюрократическая система является иерархической и более или менее централизованной. На всех ступенях иерархии армия чиновников продуцирует доклады, которые направляются наверх, и старается переварить стекающую сверху лавину распоряжений, инструкций, предписаний. Во всякой нормальной бюрократической системе все, что поступает сверху, имеет статус почти абсолютной истины и подлежит бесспорному исполнению.
Но поступающие сверху директивы составляются на основе полученной снизу информации. Теоретически она должна возможно более правдиво отражать реальность. Практически это почти недостижимо. Действие психологических защитных механизмов чиновника (даже вполне честного) и просто инстинкт самосохранения приводят к тому, что информация трансформируется в одном, вполне определенном направлении — ситуация приукрашивается. «Чиновник думает, что вопрос о том, все ли обстоит благополучно в его крае, есть, прежде всего вопрос о том, хорошо ли он управляет краем. Хороши ли вообще самые принципы управления и самые учреждения,— этот вопрос не входит в его компетенцию… В том, что он сам хорошо управляет, он может быть убежден добросовестнейшим образом. В силу всего этого он, с одной стороны, будет находить положение далеко не таким бедственным, а с другой стороны, если он даже и находит его бедственным, то будет искать причины этого вне сферы управления…»4
Каждый хороший чиновник ориентируется в том, что нравится и что раздражает начальника, знает его позицию в данном вопросе и те факты, которые покажутся ему сомнительными, поскольку противоречат этой позиции. Следовательно, лучше с самого начала преподнести их в качестве сомнительных. В результате умение «доложиться», сервировать, подавать информацию становится чуть ли не основным критерием отбора служащих. Умелые сервировщики поднимаются по служебной лестнице, остальные застревают, а то и просто «выбывают из игры», Беда разведки или дипломатии обычно отнюдь не в недостатке информации, а в том, что обрабатывающие ее слишком хорошо знают «симпатии» и «антипатии» руководства. Препарировать можно буквально все, даже статистические данные,
В сознании руководителя этот процесс продолжается, Приятные, ложащиеся в принятую схему фактики могут выглядеть как сверхважные и определяющие, неприятные же факты легко переходят в разряд досадных, но пустячных. Это «все еще», «местами», «кое-где», «кое-кто»… На базе такой информации и принимаются решения, отдаются распоряжения, определяется линия поведения нижестоящих. Конечно, руководитель может попробовать проконтролировать правильность исполнения, достигнутые результаты. Но что толку? Он получит надлежащий ответ: «Пока рано делать окончательные выводы, однако уже сегодня очевидно, что принятое решение в принципе единственно верное».
В границах этого заколдованного круга искать выход нет смысла. Например, создание все новых контролирующих инстанций только ухудшает положение. Они тоже быстро обучаются должным образом подавать информацию, тем более что сами ничего не решают и ни за что конкретно не отвечают. Поэтому жизненные интересы правящего класса и общества в целом требуют и иных источников информации — находящихся вне этого заколдованного круга.
Важнейшим из таких источников в буржуазном обществе являются средства массовой коммуникации: пресса, радио, телевидение (в дальнейшем для краткости будем называть их прессой). Это чрезвычайно противоречивый, не всегда независимый, но могучий механизм. Одна из функций прессы — быть фактором, не позволяющим бюрократии выйти из-под контроля правящего класса, поставить свои узкие интересы выше общественных, а также длительное время скрывать и усугублять свои ошибки. Через прессу выявляются точки зрения, стремления, альтернативные предложения различных конкурирующих группировок. Правящий класс получает ценную информацию, помимо рокового замкнутого круга бюрократии. С этой информацией вынуждена считаться и бюрократия, поскольку пресса — слишком внушительная сила, чтобы от нее можно было просто отмахнуться.
У нас бытовало крайне упрощенное представление, будто газета отражает лишь точку зрения ее владельца. Буржуазная газета — это ведь и коммерческое предприятие, вынужденное действовать в условиях острой конкуренции. Чтобы ее покупали, она должна нравиться читателю, а это нелегко. Добиваются успеха в основном специалисты-интеллигенты высокого профессионального уровня.
Если среднему гражданину все время внушают, что он-де управляет государством, то у него неизбежно возникает наивная, но самоуверенная склонность порассуждать: «Вот если бы я был президентом (министром, губернатором)…» О том, что именно он сделал бы, думать самостоятельно не очень хочется. Его любимая газета должна преподносить это ему каждое утро в готовом, удобоваримом и слегка поперченном виде. Так они вдвоем — гражданин и его газета — изо дня в день «управляют» государством, по всем существенным вопросам, которыми в настоящий момент занимается бюрократия, у них есть контрпредложения. Иными словами, газета, желающая сохранить тираж, должна постоянно критиковать правительство, администрацию региона, города. Так вынуждены поступать даже газеты стоящей у власти партии. Правда, «своих» она критикует умеренно, более ядовитую и остроумную критику приберегают для контрпредложений и проектов оппозиционной партии.
На таком фоне постоянной борьбы мнений некоторые талантливые журналисты приобретают огромное влияние. Статьи Уолтера Липпмана печатали десятки газет, а главы правительств и другие крупные руководители читали их нередко столь же внимательно, как доклады начальника разведки или послов. Вполне понятно, почему бюрократия, жаждущая быть всемогущей, стремится к бюрократизации прессы, включению ее все в тот же заколдованный круг. Где это удается, вводится цензура и создается специальный орган пропаганды, который предписывает, что и как должно печататься, а что следует замалчивать.
К. Маркс хорошо показал, к чему это ведет. «Правительство слышит только свой собственный голос, оно знает, что слышит только свой собственный голос, и тем не менее оно поддерживает в себе самообман, будто слышит голос народа, и требует также и от народа, чтобы он поддерживал этот самообман… Если господь бог только на шестой день сказал о своем собственном творении: «И увидел, что все — хорошо», то подцензурная печать каждый день восхваляет творения правительственной воли, но так как один день непременно противоречит другому, то печать постоянно лжет и при этом должна скрывать, что она сознает свою ложь, должна потерять всякий стыд»5.
Бюрократия обеспечивает себе таким способом самые широкие возможности скрывать свои ошибки и преступления. Ошибки, которые в любой практической деятельности неизбежны, становятся роковыми, так как их не замечают или замечают слишком поздно. Если так продолжается длительное время, то наступает общий застой или даже катастрофа. Исторический опыт убедил буржуазию в том, что в интересах стабильности и прогресса существующего строя власть и разум нужно в определенных пределах держать врозь и в состоянии конфликта. Для эффективного обмана масс желательно, чтобы конфликт был достаточно шумным, и создавалась бы иллюзия широкого представительства самых различных точек зрения.
Изучение особенностей, исторической и социальной роли интеллигенции и бюрократии имеет важное значение и для нашего общества, для глубокого понимания социальных процессов, происходящих в мире. На неустойчивое, двойственное положение интеллигенции обращал внимание В. И. Ленин. Он подчеркивал, что интеллигенция примыкает «отчасти к буржуазии по своим связям, воззрениям и проч., отчасти к наемным рабочим, по мере того, как капитализм все более и более отнимает самостоятельное положение у интеллигента, превращает его в зависимого наемника, грозит понизить его жизненный уровень»6.
Классовые основы бюрократии как формы политической жизни впервые вскрыл К. Маркс. В работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» он сформулировал задачу слома буржуазной бюрократической машины как первое условие победы социалистической революции. Глубокий социальный анализ этого явления продолжил В. И. Ленин. В работе «Государство и революция», касаясь тенденции превращения при капитализме чиновничьего аппарата «…в бюрократов, т. е. в оторванных от масс, в стоящих над массами, привелигированных лиц»7, он разработал принципы преодоления бюрократизма при социализме путем возможно более широкой передачи функций управления обществом широким народным массам.
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 7, с. 343.
2 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 43.
3 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 16 — 17.
4 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 201 — 202.
5 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 69.
6 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 4, с. 209.
7 Там же, т. 33, с. 115.
Опубликовано в журнале «Экономика и организация промышленного производства» (ЭКО) в №1 за 1988 г.