Б. Загумённов (фантазия на тему: что сказал бы переводимый оригинал, если б он мог говорить, об основных принципах перевода восточных текстов)
Вначале было Слово…?
Старое есть новое.
За тысячи лет своего существования люди так много переводили и так много размышляли об этом (т.е. прежде всего об адекватности перевода оригиналу), что теперь уже трудно сказать что-либо новое. Пока можно лишь опереться на мысль: осознание старого есть уже новое, и вспомнить азбуку. Как верно замечает Кхенпо Чёдраг Ринпоче, мы часто забываем о том, что «перевод – весьма сложное дело. Если кто-то хочет сделать перевод с тибетского на другой язык, то, во-первых, нужно хорошо знать тибетский язык… и во-вторых, не хуже знать язык, на который перевод будет производиться – недостаточно быть просто носителем языка, как многим кажется». Иначе единственным результатом ошибок будет неправильное понимание буддизма (журнал «Мир Кагью»,1996 N4. С.51). Итак, две задачи очевидны: знание иностранного и знание русского, ведь в большинстве своем мы и русским владеем «со словарем» и, ничтоже сумняшеся, можем сказать «птицы и животные», «пчелы и насекомые», «играть значение» или «они есть» (вместо «они суть»). Уже из этих примеров можно усмотреть еще одно необходимое условие правильности перевода, да и правильности понимания любого текста: знание реалий. Можно ли выразить адекватно результаты опыта, которого у нас не было? Вероятно, нет. Лишь правильное понимание того, что есть на самом деле, дает возможность выразить его в языке и верно передать с языка иностранного.
Да будет то, что есть!
Поэтому, решая проблемы перевода и переводимости, следует перейти к более широкому контексту. Три вещи необходимы для подлинной реализации ТОГО, ЧТО ЕСТЬ: прямой контакт с истинным Учением (на языке оригинала или же в адекватном переводе); прямой контакт с настоящим Учителем (и правильное понимание его наставлений); правильная практика (возможны десятки вариантов неправильной практики даже если мы «в контакте»). По выражению Гёте, «человек никогда не поймет, насколько он антропоморфен», а словами С. Есенина, «лицом к лицу лица не увидать». Можем ли мы увидеть, насколько мы – европейцы, или, более широко, — христиане? – осознать стереотипы (или даже архетипы?), сформированные в течение многих столетий Библией и греками? — Наверное, не путем размышлений, а при прямом столкновении с Востоком, скажем с тибетскими ламами. И тогда окажется, что многое из того, что мы бессознательно принимали за естественное и общечеловеческое, на самом деле – локально Мы вдруг обнаруживаем, что гнетущее чувство Вины-и-Раскаяния, тягостное переживание греховности сформировано скорее всего христианством. Оказывается, в аналогичных ситуациях возможны другие реакции, а потому и слова надо применять другие (возьмем, к примеру, перевод «семичленного обращения-молитвы» или описание «четырех противоядий»). Также и слово «грех» в христианстве неизбежно связано с доктриной о первородном грехе (ибо всякие грехи и испорченность пошли оттуда) и неизбежно его подразумевает.
Не мерь своим аршином!
Ничего подобного в буддизме (и даже в индуизме) нет. И потому чисто христианские термины и конструкции, используемые при переводе буддийских текстов, будут лишь неправомерным переносом, экстраполяцией христианского мировосприятия на иную систему мысли и практики, т.е. вводить в заблуждение. – Итак, избегайте христианизации и не говорите об ангелах там, где их никогда не было (ср. полное ангелов самарское издание жизнеописания Миларепы). Избегать надо и западнизации, и вообще наложения (перенесения) того, что есть в нас, на ТО, ЧТО ЕСТЬ независимо от нас. Таким образом, правильность перевода зависит и от самопознания. И здесь самое время вспомнить О. Розенберга: «…отнюдь не следует стремиться к изложению системы буддийской философии в рамках какой-либо европейской системы. По мере возможности изложение следует вести на простом языке, избегая специальных терминов и воздерживаясь от подчеркивания параллелей. Внесение в буддийскую схему идей европейской философии крайне опасно, оно легко может привести к превратному пониманию буддизма: каждый из технических терминов имеет свое установленное отношение к целому ряду других, которые невольно всплывают по ассоциации. Если поэтому два термина – один европейский, другой буддийский – даже соответствуют друг другу, то связанные с ними ассоциации могут быть совершенно иными, вот почему перевод буддийских терминов и вообще философских терминов чужих систем столь труден». (Розенберг О.О. Труды по буддизму. М.,1991, С.81-82). Хорошо писал О. Розенберг! И непонятно, как можно после него переводить рупа как «материя», а читта как «сознание»!
Итак, перевод терминов труден. Всегда ли он возможен? И всегда ли необходим? В идеале переведенный термин должен иметь естественную связь и с русским языком, и с языком оригинала (и затем следует учесть западный переводческий опыт – удачный или неудачный). (Так, перевод термина мокша как «освобождение» или «свобода» достаточно адекватен и в этимологическом и в смысловом отношении; в то время как перевод «спасение» (salvation), привнесенный из христианства, – совсем напротив.). Если такой органической связи нет, термин зависает в воздухе, создан для узкой «касты ученых», и скорее всего неверен.
Эффективны ли «аффекты»?
Типичный случай – попытка перевести «клеши» как «аффекты». Этот перевод не имеет корней ни в санскрите, ни в русском («аффект – психологический термин, психологическое явление наряду с эмоцией, чувством, страстью – уже из этого ясно, что «аффект» слишком узок для того, чтобы отразить содержание термина «клеша»). «Аффект» был позаимствован с Запада (где, впрочем, для перевода термина «клеша» существует и ряд других слов и выражений), но даже и там, хоть и не в такой мере, он искусственен. Видимо, этот термин ввёл для описания морально-психологической сферы Спиноза, но и в спинозовском смысле он подходит лишь для таких клеш, как страсть и ненависть, а для авидьи и любых других клеш, находящихся в «спящем состоянии» (прасупта) уже не годится.
Зачем переводить непереводимое?
Так зачем переводить то, что перевести (по крайней мере, пока) невозможно, и переводить нет необходимости, как нет уже необходимости переводить слово «атом»? Подобные переводы менее понятны, чем непереведенный оригинал, и в результате приходится, почесывая в затылке, гадать, что же стоит за переводом, и делать обратный перевод на санскрит. Короче говоря, определенную и довольно обширную группу терминов перевести невозможно и переводить не надо, это не только затрудняет понимание, но нередко вводит в заблуждение. Как раз их употребление без перевода необходимо для того, чтобы отразить своеобразие излагаемой системы, а сами непереводимые термины (нирвана, йога и т.д.) в конце концов войдут (и многие вошли уже) в общекультурный международный язык.
Такова его карма?
В то же время существует группа терминов, которые я назвал бы «полу-переводимыми» и употребление которых без перевода, напротив, влечет за собой множество нелепых концепций. Таков, например, термин «карма». Расхожее выражение «такова его карма» (по поводу случившегося несчастья) – неверно, поскольку слово «карма» означает «действие», «намеренное действие», но не означает результатов действия (карма-пхала). Если кто-то сел в тюрьму и мы говорим «такова его карма», то это фиксирует нашу мысль на якобы фатально предопределенном результате, вызывает в уме идею какой-то самодовлеющей силы и т.п. В действительности последовательность событий такова: преступление, следствие, суд и наказание. И слово «карма» относится только к первому звену. Обыденное же словоупотребление, производя «сокращение», берет все целиком, и в результате – путаница (здесь опять уместно вспомнить мысль О.Розенберга о необходимости различать обыденное понимание буддизма и его научное, корректное понимание). «Теорию кармы – отмечает Валпола Рахула в своей замечательной книжечке «Чему учил Будда» (Донецк, 1995, стр.27) — не следует путать с так называемой «нравственной справедливостью» или «наградой и наказанием». Идея нравственной справедливости или награды и наказания возникает из ложного представления о верховном существе, боге, который есть законодатель, вершащий правосудие и решающий, что правильно, а что нет. Термин «справедливость» двусмысленен и опасен, и во имя него человечеству вреда было принесено более, чем добра. … Если доброе дело имеет добрые последствия, а плохое – плохие, то это не справедливость … но достояние собственной природы этих дел, их собственный закон. Понять это нетрудно». Эту книгу я бы усиленно порекомендовал тем, кто хочет получить корректное понимание буддизма: она разбивает устоявшиеся стереотипы, возникшие из-за неправильного перевода ключевых терминов и смешения западных концепций с буддийскими.
И в заключение: совершенный перевод возможен лишь в результате длительной переводческой традиции. «Истина – дочь времени, а не авторитета». Для корректного понимания восточных систем очень важно изучение восточных языков. И если даже это трудно сейчас, все же не следует оставлять настойчивых попыток: в следующем рождении будет гораздо легче!