Октябрь 2011
Намо Ганешая!
С.: Тот факт, что Вы набрасываетесь на ученый язык, выдает в Вас маргинала от науки… Интересно, почему Вы считаете, что язык ученых должен быть понятен «простым монтерам», условно говоря. Это что, их, монтеров, специфика? Если монтерам будет интересна наука, они возьмут книги, почитают, будут вникать в этот сложный словарь. А если ученый-гуманитарий возьмет почитать книги по электротехнике, он тоже все сразу там поймет?… Почему же не простой народ должен подниматься до науки, а наоборот, наука опускаться до народа? Этак и до деградации недалеко… посмотрите, это сейчас и происходит – масса книжек вводного характера, да в тот же буддизм, с кучей огрехов и ошибок при этом, а серьезных, специальных трудов – редчайшие единицы. Вы, в сущности, призываете науку стать явлением массовой культуры, чтобы она заговорила с миром на языке Гарри Поттера.
А я Вам приведу в пример другие образцы мировой литературы, читать которые сложно, но интересно, и которые выделяются именно своим изысканным языком, который не понять простым монтерам – Пруст, Джойс, Музиль, да много их, корифеев литературного слога. У них нет простоты, но при этом они не перестают быть корифеями, талантами, на которые равняются очень и очень многие.
А Вы к какой-то популярщине зовете. Или Вы потому возмущены, что дело идет о гуманитарном знании? Но такова специфика научного знания в целом, научного изложения. Ведь не станете же Вы возмущаться, что какие-нибудь современные математические или физические тексты написаны на «тарабарском» языке; они просто-напросто написаны для специалистов, а для народа есть другой жанр, и он называется популярным. Не все же ученые должны писать популярные книжки, у них другое предназначение и другая аудитория. Они пишут в основном для своих же коллег, для тех, кто их сможет понять и развить…
Так что, это Ваш выбор, и, раз уж Вы выбрали «общечеловеческий» язык, зачем Вам ученый мир? Почему Вы принимаете участие в конференциях индологов, буддологов, ходите на семинары? Ведь они говорят «птичьим» языком, они из «Касталии». Мне совершенно непонятна Ваша двойственная позиция.
(ответ)
Б.: А мне непонятно, зачем так усложнять известные и простые вещи.
1. Если говорить о стиле научных статей и языке переводов, то мы имеем и примеры стиля выдающихся авторов, и стандартные руководства по редактированию. То, что язык (статьи, перевода) должен быть максимально понятен, — известное и самоочевидное требование. «Кто ясно мыслит, ясно излагает» (Шопенгауэр). Другими словами, признавая, что тексты могут быть иногда весьма трудными для понимания (либо по незнакомству читателя с темой, либо в силу сложного концептуального содержания), не следует их без необходимости усложнять также и на уровне языка, на уровне лексики и синтаксиса.
Далай-лама излагает в своих книгах темы любой сложности нормальным языком. И говорит: «Переводы должны стремиться удовлетворить аудиторию двоякого рода: эрудированных ученых-специалистов и, помимо того, обычных людей – таких как ваша мать…».
Известный наш философ Ф.Гиренок утверждает: «Сегодня нельзя писать так, как писал Кант, потому что скорость протекания событий изменилась. Мало кто согласится сидеть и ждать, пока автор перескажет то, что он прочитал за свою жизнь, приведет все аргументы за и против, укажет следствия, сделает вывод. А это значит, что тексты должны быть маленькими. Короткими и независимыми друг от друга. В них нужно упаковать все, что хочешь сказать. Помимо этого, философские тексты… должны обладать самоценностью. Быть музыкой. Смешить, печалить, очаровывать и ошеломлять. Философский текст должен быть поэтически организован. А это трудно сделать. …аналитический способ передачи истины неминуемо приводит к бесплодным попыткам построения системы, которую никто никогда не сможет построить. Поэтому желательно, чтобы философский текст … был литературой, а не только наукой. Мне кажется, что все эти требования выполнимы в философском тексте, предназначенном для чтения вслух.
Испытание голосом может избавить нас от многих занудных псевдофилософских сочинений». (Пато-логия русского ума. М., 1998. С.6).
Наконец, известный мастер слова Е. А. Горный: «Обратившись к буддийским и буддологическим текстам на русском языке, мы обнаружим, что читать их крайне трудно. В немалой степени это определяется чисто лингвистическими причинами. Большинство текстов ориентировано только на специалистов, получивших соответствующую предварительную подготовку, и недоступно пониманию начинающих. … Общедоступного русского языка буддизма не существует. В настоящем докладе рассматриваются пути его формирования» («Дальневосточный буддизм», сб. под ред. Е.А. Торчинова, СПб., 1992).
В общем, ясно. Сложность-непонятность текста может обусловливаться богатой терминологией или сложным синтаксисом («гегелевские» фразы) (=язык «жрецов науки»). И если без специфических терминов пока не обойтись (но общая тенденция все же – сделать «восточные тексты» максимально переведенными), то нет абсолютно никакой необходимости закручивать фразы на полстраницы. Какие здесь могут быть возражения и непонимание между нами редакторами? Тема давно уже обсуждена, известна – десятки лет назад. А вы ратуете за то, что было в норме во времена Гегеля, да и то в Германии (в Англии и Франции так не писали). Опять-таки вспоминается Герцен: «Немцы не считают серьезной книгу, от которой не трещит голова».
2. Научный стиль? Есть такой, и есть научно-популярный, между ними нет четкой границы. Но кто мы – ученые или философы? Язык философов (Ницще, Бердяев, Сартр, Шестов), или, скажем, философа-востоковеда отличается от языка, например, лингвиста-специалиста-востоковеда. А тем более от языка профессионала-физика-химика. Но даже и физики пишут отнюдь не заумно. Взгляните в статьи В. Гейзенберга, де Бройля, Борна и т.д. Да и вообще у большинства выдающихся ученых самых разных направлений (В.И. Вернадский, П.Л. Капица. В. Гинзбург и т.д.) нет никаких закрученных фраз, «канцелярита». Язык прост и естественен.
Вот, например, А. Эйнштейн: «Если вы желаете узнать у физиков-теоретиков об их методе, то я вам советую руководствоваться следующим принципом: судите не по их словам, а по делам. Тому, кто творит, плоды собственной фантазии кажутся настолько необходимыми и естественными, что он сам их считает не образами мышления, а заданными реальностями и хочет, чтобы все так считали.
Может показаться, что эти слова произнесены для того, чтобы побудить вас покинуть лекцию. Ибо вы скажете себе: он сам является созидающим физиком…».
(Эйнштейн. О методе теоретической физики, в книге А. Эйнштейн. Физика и реальность. М., 1965).
На Западе еще десятки лет назад, рассказывают, был способ изложения (носивший и особое название), вроде такого: «Будучи на днях у тетушки на дне рождения, я задумался о том, а почему, собственно… (и дальше идет изложение научной гипотезы).
Короче говоря, фразы на полстраницы (уже к середине фразы забываешь начало) – это анахронизм, присутствующий, кстати, лишь у немногих наших востоковедов. Лысенко, Андросов и др. так не пишут. Единственно – Шохин, который ценит рекомендации Флобера, но поступает прямо наоборот. (Хотя, конечно, дело нередко не в самой фразе, а в том, как она построена; даже длинные фразы могут читаться легко – см. об этом ниже).
3. А если речь о религиозных и религиозно-философских текстах, то сциентистские переводы (я не говорю о комментариях переводчика) вообще недопустимы из-за элементарного несоответствия содержания и языковой формы. (Например, перевод «ЙС» Островской). Стиль религиозно-философских текстов (например, Библии, буддийских сутр) – это явно не стиль научного трактата.
«Согласно концепции сциентизма, … научное толкование действительности является единственно истинным. С развитием науки сциентизм, суть которого в том, что о подлинности всякого утверждения можно говорить лишь если к нему применимо определение «научное», получал все большее признание. С точки зрения его приверженцев, любые методы изучения реальности, не получившие статуса научных… крайне субъективны, а стало быть, почти ничего не значат для описания картины мира. Заметим, что для философии науки очень важно не попасть под влияние этой теории и сохранить взвешенный подход к тому, что может либо чего не может достичь наука». (Мел Томсон. Философия науки. М., 2003. с.11).
Короче говоря, мои подходы во всех отношениях и обоснованы и современны. А непонимание или недоумение части аудитории, возможно, во многом связано также и с различием установок: беря тему и излагая ее, я имею в виду прежде всего практику, а не теоретические изыски и гипотезы, зачастую надуманные и не связанные с сутью религиозного текста.
4. Академизм. Не понимаю, почему Вы так настойчиво возвращаетесь к этой теме. Или для Вас так важна «варна» (= потребность в самоутверждении?). Но, как говорит даже Дхаммапада, «брахманом не становятся благодаря докторским диссертациям или чтению лекций» (вольный перевод строфы 424 J). И здесь уместно вспомнить Гессе, сцену из «Степного волка», когда сын хозяйки уговорил Волка пойти на лекцию именитого профессора, и Волк после первых слов лектора (тот поблагодарил, что много пришло и пр.) бросил взгляд на этого молодого человека (сына): ну, мол, понимаете теперь…
Тысячи академических деятелей остались безвестными, а вот Ницше и в философии, и в психологии многое сделал, в одиночестве и не будучи академиком. В любом крупном академическом заведении лишь немногие делают что-то действительно значимое в науке, а большинство – сдает отчеты.
Почему я бываю на ученых конференциях? Странный вопоос. По той же причине, что и Вы. А кроме того, не каждый день ведь видишь инопланетянJ. (Например, доктор философии делала доклад на тему о чем-то вроде «Ментальность и разумность на Западе и на Востоке»). Кстати, одна из опубликованных моих статей так ведь и называлась «Инопланетяне» и познание. И никто, вроде, ничего против не имел.
Важное дополнение
Абстрактное мышление и образы. В руководствах по стилистике можно встретить утверждение, что образы, составляющие основу поэзии и художественной прозы, неуместны в научной речи, а если таковые встречаются, то их надо вводить словами «образно говоря» и т.п. (тем самым создавая тавтологию!). Это тоже один из устаревших подходов, настрой на посредственных и серых субъектов. Без-образная речь быстро забывается, в то время как мысль, выраженная посредством образа, производит впечатление и надолго врезается в память. Отметим, что выдающие ученые как раз не следуют рекомендациям кабинетных стилистов. Сам процесс творчества выдающегося ученого, ведущий к открытиям, связан с образностью, эмоциями, интуицией.
И это имеет, как и следовало предполагать, глубокую психологическую подоснову. Исследования подтвердили неизбежность использования мыслью зрительных образов: «понятия любого уровня обобщенности, даже такие как «справедливость», «бесконечность», «старение», «болезнь» и т.п., получают отображение в зрительных образах, которые при надлежащей организации эксперимента могут быть выражены в рисунках… И даже в тех задачах, которые требуют от испытуемых чисто вербальных ответов, например, при построении словесных портретов, общие словесные характеристики составляют около 15%, а остальные 85% — более конкретная информация, передаваемая в виде описания зрительных образов» (Юревич А.В. Социальная психология науки. СПб., 2001. С.43).
Известный психолог Узнадзе отмечает: «Иногда у субъекта возникает необыкновенно яркий, наглядный образ. В таких случаях наглядное представление зачастую оказывает тормозящее влияние на процесс мышления… (Но) Гораздо чаще наглядное представление не тормозит мышление, а, напротив, способствует ему. … в таких случаях оно обычно бывает лишено высокого уровня наглядности, характерного для тормозящих представлений. … Можно сказать, что в данном случае мы имеем дело со своего рода интеллектуализированным образом; именно это придает ему особую значимость для мышления». (Д.Н. Узнадзе. Общая психология. М., СПб.,…2004. С. 319).
Требование образности, как одного из обязательных элементов совершенного текста, практически воплощалось в Древней Индии с незапамятных времен. (См., например, описание признаков полноценного текста в «Веданта-саре», 30). Но при этом были отобраны, конечно, образы, точно передающие мысль, являющиеся как бы «слепком» с мысли или концепции (сон и пробуждение, змея и веревка, «рога зайца», зеркало, луна в воде, два крыла птицы т.п.).
Читать тексты, совершенно лишенные образности, скучно даже специалисту. И чаще всего, видимо, подобный «слог» — признак бездарности. Из подобных статей и книг мы, обычно, не получаем ничего нового и существенного.
(Довольно подробно альтернативу: изложение абстрактное или же абстрактно-образное обсуждает И. Кант в предисловии к первому изданию своего главного труда — «Критика чистого разума»).