Даже опытные «носители» порой упорно спорят между собой о выборе слова или выражения. Особенно, если один – редактор, а другой – автор. Одному слово кажется вполне уместным, а другому — «ухо режет». Каковы же доводы «в пользу»? –
1.Узус, т.е. это слово действительно употребляется в русском языке. (Иногда предлагают то, чего русском языке вообще нет: например, «защититель»).
2.Слово существует в словарях, в частности в толковых словарях. И употребляется именно в том смысле, в котором мы его и применяем.
Это два основных пункта относительно уже существующей лексики. При этом необходимо совместное применение обоих этих пунктов. Только одного не всегда достаточно.
Если слово и употребляется на практике, необходимо выяснить, можно ли его употребить в данном случае, в данном контексте: возможно, это слово вульгарное, разговорное, или редко употребляемое и малопонятное, в то время как требуется литературное или более привычное и ясное. Здесь необходимо обращение к словарям.
Если же слово есть в словаре, то одного этого еще недостаточно. Оно может быть неупотребительным, практически неприменяемым, хотя толкование его (т.е. понятие им обозначаемое) и соответствует тому, что нужно для перевода.
Или может быть так, что слова еще нет в словаре, но оно уже широко употребляется. Например, практиковать (прямой перевод – без«ся» английского «practice») неизменно применяется в русских переводах буддийских текстов, хотя по традиционным нормам следует употреблять «практиковаться«. Переводчику из диаспоры «практиковать» кажется словом «без головы», а редактор из России воспринимает «практиковаться в…» как слово с ненужным «хвостом».
*
При переводах буддийских текстов неизбежно приходится применять новые термины и слова для обозначения специфических реалий и понятий. Вводить новые слова. Но для этого их вначале надо создать.
Это создание может идти через образование их от уже существующих русских слов, например для санскр. мудита — сорадование от глагола сорадоваться, (его нет в современных словарях, но он есть в словаре Даля и русском переводе Нового Завета, который позаимствовал его из церковно—славянского).
Второй способ – заимствование слова из английского (в том случае, если аналогичного слова нет в русском языке). Но этим часто злоупотребляют, превращая перевод в сплошную «… ацию»: декламация, демонстрация, эманация, трансформация…
Третий – оставляем без перевода термин на санскрите или тибетском, например, парамита, лама и т. д.
*
Но часто словарей и узуса недостаточно для консенсуса. Ибо и редактор, и переводчик опираются на основной «аргумент»: непосредственное (интуитивное) чувство языка, а эти «чувства» у каждого разные: одному режет ухо то, что для другого звучит как музыка. Обе стороны начинают приводить массу аргументов, но количество и сила их более или менее равны. И потому каждый остается при своем мнении. Если компромисса не получается, то…
*
P.S. Разумеется, если носитель русского языка – переводчик «из диаспоры», долго не находившийся в живом поле родного языка, его «языковое чувство» оказывается весьма субъективным и нередко ошибочным, поскольку это чувство формируется всем опытом общения, чтения и т.п. – опытом, который у эмигранта ограничен. Более всего страдает чувство лексической сочетаемости и понимание значения слов. Забываются также и некоторые реалии. И конечно происходит вытеснение русских слов и понятий английскими (известная вещь, тема многочисленных анекдотов и фельетонов). – В этом случае работа редактора зачастую мучительна, поскольку иностранный коллега почему-то считает, что он знает русский язык лучше, чем живущий в России, и упорно отстаивает совершенно фантастические варианты, например «открытие Брахмы» (брахмарандхра) которое он понимает как «отверстие Брахмы» или «месторождение» вместо «место рождения», или даже пишет вместо «мускус» — мускат!