(Об отношении «объект-субъект» и о невыразимом)
1. В.Гейзенберг, один из создателей современной физики и замечательный автор многочисленных статей, останавливается в некоем замешательстве перед новооткрытой квантовой реальностью: объективна ли она, и возможно ли адекватно выразить ее на человеческом языке? Он пишет:
«Те законы природы, которым мы даем математическую формулировку в квантовой теории, относятся уже не к элементарным частицам как таковым, а к нашему знанию о них. Стало быть, и вопрос, существуют ли в пространстве и во времени частицы «как таковые», не может более ставиться в такой форме. Отныне мы можем говорить только о том, что происходит, когда частица, поведение которой регистрируется, взаимодействует с какой-нибудь другой физической системой, например с измерительным прибором. … Познание природы всегда уже предполагает присутствие человека…» (В. Гейзенберг. Избр. филос. работы. СПб., 2006, с.225-226).
Гейзенберг не раз писал также о сложностях выражения нового знания на обычном языке: говорят, например, о делимости, но в квантовом мире при попытке разделить «элементарную частицу» разделения ее не происходит, а возникают новые частицы, так что понятие делимости (и другие привычные понятия) уже не подходит, и т. д.
2. В этих высказываниях Гейзенберга нетрудно заметить логические неувязки. Если мы не можем видеть что-то непосредственно, если оно необычно (= субъективная реакция) и нам трудно выразить его в наших понятиях и на нашем языке, то это совсем не означает, что оно не существует как «объективная реальность». В конце концов, для обычного человека, например, вирусы – невидимы и весьма необычны (относятся ли они однозначно к сфере живого?) и представления о них весьма приблизительны. Но это совсем не означает, что они не существуют объективно или что их существование возможно только тогда, когда мы о них думаем или наблюдаем их в электронный микроскоп. Эпидемии гриппа убедительно говорят об обратном.
Познание природы, говорит Гейзенберг, предполагает присутствие человека. Странное утверждение. Познание (получение информации) присуще не только человеку, но любым живым существам, существовавшим за миллиарды лет до человека. А что они могли познавать? Разумеется, природу, которая опять-таки существовала задолго до них и частью которой они стали.
Опосредованность познания, его не-наглядность не означает несамостоятельности познаваемого. Строго говоря, мы всегда, при любом познании, имеем дело не с раздельными объектом и субъектом (сознанием), а со «смесью» объекта и познающего его сознания. Какова здесь доля субъективного и объективного, если это необходимо выяснить, придется решать специально в каждом конкретном случае. Иногда субъективные построения, интерпретации составляют, может быть, 9\10 этой «смеси», но будет элементарной ошибкой принимать эти интерпретации за исследуемые объективные явления. В любом случае, если существует познание, то существует и диада «объект—субъект». И любая наука (и практическая деятельность) имеет основой именно эту диаду, поскольку наука есть вид познания и знания.
Уже в Древней Индии, до изобретения микроскопа, рентгена и телескопа, был поставлен вопрос о познании «тонкого» (т.е. микроскопического), скрытого (преградой) и чрезвычайно удаленного – т.е. о том, что недоступно обычным органам чувств (см. «Йога-сутры», III, 25), и считалось, что вопрос этот разрешим. Кстати, считалось возможным также наблюдение непрерывно происходящих мгновенных микроскопических изменений (= квантовый уровень!) предметов, в результате чего со временем в них обнаруживаются макроизменения, наблюдаемые уже обычным зрением.
3. Что касается понятийных и языковых трудностей, о которых говорит Гейзенберг, то и здесь, в принципе, опять-таки нет ничего нового. В течение многих тысячелетий людям приходилось множество раз сталкиваться с новыми для них явлениями и предметами, и вводить новые слова для их обозначения. Но в самой полной мере эти лингвистические трудности возникли при необходимости отобразить в языке трансцендентный духовный опыт (лежащий в основе известных религий), который принципиально невыразим и неописуем, поскольку «там всё иное», поскольку он — «сверхсознание», он «за пределами речи и мысли» (санскр. аванманасогочарам).
Тем не менее, этот опыт Будда Шакьямуни, например, изложил все же в виде проповеди, т.е., точнее, вербальную проекцию этого опыта, которая служит одним из средств для реализации этого трансцендентного состояния. Само же оно адекватно словами невыразимо, и язык здесь либо отрицателен, либо метафоричен и символичен. Именно в этом духе говорится, например, о нирване. «О бхикку, есть нерожденное, неставшее, необусловленное… Здесь не находят опоры четыре стихии твердости, текучести, жара и движения; … уничтожаются представления о длине и ширине, о тонком и грубом, о добре и зле, о имени и образе; нет здесь ни этого мира, ни иного, нет ухода, прихода или пребывания…» (Валпола Рахула. О чем учил Будда. Донецк. С. 30-31)
4. Представляется, что В. Гейзенберг приходит в замешательство перед якобы принципиально новыми трудностями языка при познании квантового мира потому, что он исключительно европоцентричен, его философские идеи – в русле западной философии, прежде всего философии Платона, в диалогах которого (особенно в «Тимее») он черпал вдохновляющие прообразы для понимания квантовой механики. Но ведь западная философия сугубо рационалистична, а рационалистический ум чувствует себя довольно неуютно, когда он сталкивается с парадоксами. Хотя, правда, с ними столкнулись еще древние греки, а Гегель в свое время говорил, что признаком истины является как раз наличие противоречий, а не их отсутствие.
5. Существует познаваемое, познание, познающий и знание, отражаемое в языке (в широком смысле, включая язык математики). Заявление о том, что нам дано только знание о реальности, но не сама реальность, довольно странно, ведь (как уже сказано выше) физическая реальность никак иначе не может быть нам дана как именно через познание и знание. И чаще всего через действие-и-познание; познание невозможно без практических действий относительно познаваемого. Знание всегда есть знание о чем-то, знание всегда объектно. Даже если это знание о непосредственно наблюдаемых нами в самих себе психических явлениях, а тем более, если речь идет о природе. Не может существовать знания, независимого от своего объекта, это было бы нонсенсом. В результате операций над абстрактными представлениями и понятиями (уровень фундаментальной науки) в конце концов была создана атомная бомба. Ее взрыв красноречиво опровергает странное суждение о том, что знание о реальности не отражает реальность.
Короче говоря, рассуждения или, точнее, высказывания Гейзенберга кажутся элементарно нелогичными. Гораздо убедительнее звучат утверждения (2000 г.) нашего физика и философа С.В. Илларионова. «Все разговоры о том, что квантовая механика решает проблему взаимоотношения мира и наблюдателя иначе, чем классическая физика, не имеют серьезных оснований. Никакой новой ситуации в смысле объективности нашего знания в квантовой механике нет, и все рассуждения о какой-то особой роли наблюдателя – не более, чем красивые фантазии. Любой эксперимент может быть автоматизирован до такой степени, что исследователь только приходит и принимает распечатку. При чем же здесь «наблюдатель»? При этом я, конечно же, не отрицаю, что квантовая механика изменила наши представления о реальности. Но это отнюдь не прерогатива именно квантовой механики. …изменение представлений о реальности происходило и в классической физике. …
Квантовая механика вскрывает объективные (т.е. относящиеся именно к объекту) закономерности взаимодействия и поведения микрообъектов, какими бы неожиданными они ни были… И я не вижу никаких оснований отказываться от корреспондентской теории истины…
А вообще-то рассуждать о принципе научного познания больше всего любят люди, которые о науке имеют весьма отдаленное представление…» (С.В.Иларионов. Теория познания и философия науки. М., 2007. С. 470-471.)
5а. Здесь можно добавить, что новые взгляды, концепции или открытия в природе сами по себе еще не меняют самого ума. «Многознание не научает быть умным» и «многие многознайки не имеют ума», — говорили древние греки. Ум меняется не знанием, а самопознанием. Работой над самим умом.
6. Как известно, минимум миниморум познания включает два элемента: приобретение знаний о фактах (о реальности) и осмысление этих знаний о фактах. Обширные знания еще не гарантируют их правильного понимания, для этого необходимо их правильное осмысление, которое может быть разной глубины, разных уровней обобщения (абстрактности). Когда речь идет о субъекте и объекте познания (при интерпретации конкретных областей знания), то это означает предельно абстрактный, философский уровень уразумения. И зачастую биолог, химик или физик не обладает спецификой менталитета мыслителя-философа, что ведет – когда они вступают на философскую стезю – к ложным истолкованиям и путанице в понятиях. Иногда даже на уровне элементарной формальной логики. (Не следует думать, что ученые мыслят строго логично. Психологи установили, что они в этом отношении не очень отличаются от обычных людей. Подробности об особенностях менталитета ученых см. в книге: Юревич. Социальная психология науки. СПб., 2001)