Добрые цели христианства в прошлом слишком часто осуществлялись дурными средствами. Хотели насаждать христианство в Европе кровавыми насилиями. Православие в Византии связано было со зверской жестокостью. Слишком известны костры инквизиции, Варфоломеевская ночь, отрицание свободы совести и мысли и многое другое. Дурные средства привели к вырождению, а не к укреплению христианства.
Н. Бердяев. Царство Духа и царство Кесаря
1. Теперь, выпустив несколько стрел в ненавистную карму и переселение душ, наш рыцарь обрушивается на буддийскую мораль. «Буддийское «милосердие» … Не милосердие к чужому страданию, а забота о собственном спасении… (с. 404) … на вершине мир людей должен исчезнуть и не должен вызывать никаких эмоций – в том числе и чувства сострадания» (с. 407). Это еще один перл православного, точнее кураевского, восприятия. Мне, например, кажется, что как раз наоборот: наш дьякон, говоря о буддизме, держит в уме христианство. Зачем христианину мир, который «во зле лежит», если спасение души он вполне может обеспечить личным отношением к богу? «Святоша не более надежен, чем придворный; один предает друга, чтобы иметь успех у короля, другой – чтобы обеспечить успех у бога» (Гельвеций). А что касается эгоизма, то он может быть у любого человека, как у буддиста, так и у христианина. Эгоизм – не принадлежность конфессии, а общепсихологическая особенность человека.
В буддизме, основанное на великом сострадании (скр. махакаруна) стремление к Пробуждению (Просветлению) ради блага других – сущность пути и деятельности. Сострадание необходимо в начале, середине и конце пути.[1]
Итак, опять мы видим Кураева в его амплуа: ненадежные источники, произвольное толкование и клевета.
2. А как обстоит дело с милосердием в христианстве? Нет сомнений, что милосердие и любовь – это существенные установки христианского вероучения: «Бог есть любовь», «возлюби ближнего своего», «любите врагов ваших». Особенно впечатляющ гимн любви ап. Павла в послании к коринфиням. Но где среди христиан мы видим такую любовь? К тому же в Священном Писании мы одновременно встречаем и прямо противоположные вещи. Сам Христос, если верить евангелистам, говорит: «…не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч; ибо я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее… И враги человеку – домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели меня, не достоин меня… (Матф.). «… кто… не возненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником… (Лк. 14.26).
Спросите буддиста, встречал ли он хоть что-нибудь подобное в своем Писании? Мог ли что-либо подобное сказать Будда Шакьямуни?
Правда, когда говорится о «домашних», то их страдания или вражда почти неизбежны, когда речь идет о делах духовных. И Христос, и Сиддхарта Гаутама причинили немало огорчений своим родным, начав духовный путь. Ведь известно, что родители всегда готовы обезопасить своих детей от возможных рисков, и обычно говорят: «пусть вначале это сделает соседский сын, а мы посмотрим, что из этого выйдет». Сила инерции и самосохранения в них преобладает. И потому люди оригинальные идут вразрез с желаниями своих близких, поднимают бунт и покидают «родное гнездо». (Один из ярких примеров мы видим в житии Марпы Переводчика).
Но в Новом Завете мы встречаем не только отражение семейных конфликтов. Н. Бердяев обратил внимание на резкое отличие полных любви проповедей Христа (он упоминает, правда, почему-то только Нагорную проповедь) и необыкновенных по жестокости притчей, содержащихся в тех же Евангелиях. Он видит причину этого в том, что элементы более низкие были внесены в христианство народной психологией. (Самопознание, Л., 1991.).
После вознесения Христа, происходят жестокие вещи, проникающие в само учение и в социально-психологические установки христианства. Людей начинают приносить в жертву учению.
Так, в Новом Завете (Деян., гл. 5) мы встречаем историю Анании и Сапфиры, вызывающую недоумение у любого непредубежденного читателя. В то время возникли христианские коммуны (общины). Люди продавали все свое добро и несли деньги в «общий котел». Однако упомянутая пара, решила устроить «черную кассу», утаив часть денег, и по слову апостола Петра, выступившего с суровым обличением от имени Бога, Анания и его жена Сапфира пали бездыханными, т. е. были убиты психологическими средствами. Спросите христианина, и он, полный доверия к священному тексту, вероятно не найдет в этой сцене ничего сверхординарного. Оказывается, смерть людей была следствием высочайших моральных принципов христианских первообщин: поведение преступной пары на этом фоне было совершенно нетерпимым, несовместимым с эти уровнем. И таким образом эти люди как бы сами себя убили; или их убил апостол Петр от имени Бога; или убил Бог (Дух Святой) через апостола Павла (именно в последнем варианте толкуют этот случай комментарии), — в любом случае, эта смерть была прямо связана с реальными (не книжными) христианскими принципами. Иначе бы историю эту не поместили бы в Новый завет, т. е. в священный текст высшего ранга. Между тем, ясно, что казнь Анании и Сапфиры (за сравнительно незначительный проступок – ведь отдали бы они эти деньги после простого уличения со стороны Петра) была показательной, люди уже стали считаться не целью, а людей, их казнь, использовали как средство для распространения христианства. Было усвоено, что террор, особенно мистический, идущий свыше, террор (слово страх неоднократно упоминается в этом эпизоде) – отличное средство, чтобы вызывать слепую веру и повиновение. И об этом прямо говорится в конце: после этой трагедии число христиан резко умножилось.
(Ирония, однако, заключается в том, что христианские коммуны, как и всякие коммуны, оказались полной утопией; они вскоре перестали существовать. И потому правы оказались Анания и Сапфира, а не святой апостол Петр!).
История с Ананией и Сапфирой – знакова, это прообраз будущего реального (а не книжного) христианства, которое мы знаем из истории. Разве инквизиторы, осуждая еретиков и ведьм на сожжение, делали это из-за жестокости? Они делали это из милосердия и от имени Бога. (Слово «инквизиция» не вызывало вначале мрачных ассоциаций, это было начинание с целью борьбы за чистоту христианского вероучения и т.п.). Христиане возмущались человеческими жертвоприношениями у «язычников», и, тем не менее, сожгли людей, вероятно, больше, чем все язычники всех времен вместе взятые. Они предали огню Яна Гуса, Жанну д’Арк, Джордано Бруно. Немало было и христиан (старообрядцы), которые сами сожгли себя, несмотря на то, что самоубийство христианством осуждается.
«В религиозной жизни, — пишет Н. Бердяев, — немалую роль играют элементы садизма и мазохизма, и потому так сложна история христианства. Христос превратил страдание в путь спасения. … Но это не значит, что нужно искать страдания, истязать себя, ни то, что нужно причинять страдания другим для спасения. Между тем как очень верующие христиане бывали очень жестоки именно из-за своей веры и во имя ее. На этой вере в спасительность страдания основана сама инквизиция, пытка, оправдание смертной казни и жестокость наказаний. … Христиане искали страданий, болезней, самоистязания и истязания других. Это связано было с извращенным чувством греха и ужасом. … Первоисточник страшного, темного заблуждения был в том предположении, что страдание человека угодно и приятно Богу, т. е. в перенесении на Бога садистических чувств» (Экзистенциональная диалектика божественного и человеческого. Глава V. Страдание).
Правда, христианство улучшается, и недавно христиане перестали сжигать людей. Но это улучшение заслуга не столько христиан, сколько антихристиан. «Иной раз просто смешно слушать, как христианин распинается перед вами, доказывая, какой мягкой и рационалистической религией является в действительности христианство, закрывая глаза на тот факт, что всей своей мягкостью и рационализмом оно обязано людям, которые в свое время подвергались преследованиям» (Б. Рассел. Почему я не христианин. М., 1987, с. 123).
3. Противоречие между верой и любовью. Хотя любовь – высшая заповедь христианства, и «Бог есть любовь», тем не менее, само христианство не называется любовью, как то мы видим в подобных случаях в Индии (где религии любви к Богу именуются бхакти, а последователи их – бхактами). Христианство, его учение, именуется верой. А его последователи – верующими. Христиане, а за ними даже религиоведы и атеисты, абсолютизируют этот концепт и употребляют слово «верующий» для обозначения последователей всех других религий, для которых это слово не подходит (например, для буддистов) и которые сами себя так не называют.
Но вера и любовь вступают в явное противоречие друг с другом. Это фундаментальное внутреннее противоречие особенно отметил Л. Фейербах. «Вначале вера представляется лишь невинным отделением верующих от неверующих; но на самом деле это отделение носит в высшей степени резкий характер. Верующий имеет бога за себя,а неверующий против себя… Все, что имеет бога против себя, — ничтожно, отвергнуто, осуждено.. Вера знает только друзей и врагов; она не может быть беспристрастной… Вера есть противоположность любви. .. Ад изобретен верой, а не любовью… Вера неизбежно переходит в ненависть, а ненависть в преследование. (Л. Фейербах, Сущность христианства. С. 290-298).