1. До сих пор наш самоуверенный рыцарь путешествовал в гордом одиночестве. А жаль: ведь если б за ним следовал Санчо Панса, воплощение здравого смысла, он смог бы удержать его от многих нелепых и крайних поступков. Но все когда-нибудь кончается, даже одиночество. Утомившись блужданием по теософско-рерихианским дебрям, наш рыцарь чувствует потребность в союзнике и друге, ибо трудно бороться со всякой нехристианской «мерзостью» в одиночку. И он делает ценное признание:
«Как известно, ничто так не объединяет, как наличие общего врага. Сегодня очевидно стратегическое союзничество Церкви и науки, просвещения духовного и светского. У веры и науки появился общий мощный враг: суе-верие». И здесь же он нас уверяет, что «вся мощь догматики и традиции, мощь церковного разума и авторитета противостоят не свободе мысли, а свободе фантазии» (с.361-362).
Так и хочется воскликнуть: уважаемый дьякон, побойтесь Бога! Ведь и вранье должно иметь пределы: христианство (а особенно православные иерархи) и свободомыслие – есть ли что-либо более несовместимое? Ведь вы сами же недавно уверяли с прискорбием, что христианство опустошалось просветительским рационализмом! Или, может быть, «чем чудовищнее ложь, тем легче в нее верят»? Что же касается «свободы фантазии», то разве неведомо всезнающему дьякону, что без фантазии нет искусства, литературы и даже настоящей науки?
2. А теперь о поисках «общего врага». Сдается, что мы это «уже проходили», что-то уж больно знакомое. Уж не большевизм ли это? Похоже, он самый. Большевизм, как «атеистическая религия», есть во многом трансформированное христианство. «Душа русского народа была формирована православной церковью. … И эта религиозная формация сохранилась и до нашего времени, до русских нигилистов и коммунистов» (Бердяев, с. 8). Действительно преданность одной истине с объявлением всего остального ложью, дьявольским наваждением и преследованием инакомыслящих вплоть до их физического уничтожения – все это мы видим в средневековье и видим повторившимся при большевиках. Таким образом, христианство, православие психологически само во многом подготовило те репрессии, которые обрушились на него в советское время. Такова трагическая и парадоксальная связь причин и следствий в русской истории[1]
3. Но не стоит слишком полагаться на однозначность устремления Кураева к союзу церкви и науки. Стремительно сделав шаг вперед, он тут же пятится назад. Союз, оказывается, возможен только в немногих отношениях. Хотя христианство и наука, по его мнению, не враждебны друг другу, поскольку «христианство создало предпосылки для рождения научной картины мира», но все же церковь и наука должны жить по «отдельным квартирам». «Есть вопросы, которые не ставит перед собой религия. Есть вопросы, которых не ставит перед собой наука. А потому не следует искать у нас ответы на вопросы, которые мы не исследуем… Понимание наших различий поможет избежать не только ненужных конфликтов, но и ненужных союзов. Ведь сегодня нам приходится обороняться от ученых, которые хотят задушить нас в своих объятиях» (Церковь и молодежь… СПб, 2004, сс.32-33). Оказывается, зачастую ученые вторгаются со своими формулами и методами в мир религии. Но это пошлость, это псевдонаука. «В диалоге с учеными наша задача – не дать людям конкретных наук оказаться в плену у каких-то ненаучных идеологий…».
Итак, вполне трезвая мысль о разделении предметов религии и предметов науки тут же соединяется у Кураева с его предписаниями науке не вторгаться в мир религии.
Но кто же определяет, что должно быть объектом науки, а что нет? Неужели православная церковь? Объектом науки может быть все что угодно, если только сохраняется научный подход, т.е. объект делается предметом беспристрастного исследования. Если бы ученые слушались церковных иерархов, наука вообще бы не возникла. Галилей и множество других личностей действовали именно вопреки мнениям церковников.
И даже более того – и это уже новость – оказывается, задача (!) духовенства, религии, церкви, от имени которых вещает Кураев – идеологический надзор над учеными! Ибо они якобы не в состоянии сами оценить смысл своих теорий. (Правда, дискуссии между физиками, описываемые Гейзенбергом, говорят об обратном).
Но если действительно некоторые ученые, занятые слишком конкретными темами, например, «технари» или микробиологи, заражающие вирусами крыс, не в состоянии постичь смысл своей деятельности, то ведь существует не только духовенство, но и философы. Скорее, они должны заниматься осмыслением происходящего. Философия ближе к науке, да собственно и сама является (в некоторых аспектах) или должна являться наукой (например, логика – однозначно философская наука). Но Кураев об этом почему-то забывает и, похоже, не осознает, что претензии на идеологический контроль науки и есть как раз проявление клерикализации, об опасности которой предостерегали недавно академики в известном письме (см. ниже , гл. XXXII).
К тому же, трезвые призывы не вмешиваться в дела науки, остаются только призывами. На деле и ранее (с самого возникновения христианства, когда оно восстало на «мудрость эллинов») и теперь духовенство всех мастей считает своей задачей как раз постоянно вмешиваться в дела науки, высказывать свои суждения, публиковать невежественные брошюрки по поводу научной трактовки творения мира, геохронологии, дарвинизма и т.д. При этом авторы публикаций не столько согласуют науку и религию, сколько выискивают слабости (или даже утверждают несостоятельность) научных гипотез и теорий. Неприязнь и недоверие к науке у христианства в крови, они стали инстинктом. Ведь оно бескомпромиссно боролось с античной наукой и религией, и этот образ врага засел глубоко в тексты и подсознание христиан. Здесь как в том анекдоте: война давно кончилась, а партизаны все пускают поезда под откос! Посему в этом отношении духовенству нельзя, как говорится, верить на слово.
Христиане обычно усиленно подчеркивают, что наука: (1)опирается на постулаты, аксиомы, «догмы», которые принимаются на веру; (2) что многое в науке (гипотезы, теории) не обладает достоверностью, а многие предсказания, положения науки не оправдались, оказались ошибочными. Но разве кто-то это оспаривает? Ничто не начинается с нуля. Любое знание, в т. ч. и бытовое, опирается на предпосылки, которые принимаются (привычно и бессознательно) за истинные, и любой человек строит догадки и предположения, которые зачастую оказываются несостоятельными. Эти явления есть выражение всеобщего принципа взаимообусловленности и относительности.
Но нет сомнения, если я серьезно занимаюсь чем-то длительное время, то скорее всего я знаю и понимаю его лучше, чем тот, кто им не занимается. Ученые специально занимаются изучением природы, занимаются длительное время, выработали методы исследования, накопили опыт и т. д. Поэтому, когда речь идет о возрасте Земли, жизни муравьев, или о том, есть ли жизнь на Марсе, вполне естественно обратиться к ученым, а не богословам или теософам. Выпячивая элементы «веры» и недостоверности в науке, ее критики оставляют в тени самое главное: то достоверное, те факты, осмысленные системы фактов, которые науками добыты. Этих достоверных фактов бесчисленное множество. Достоверность их проверена практикой; тем, например, что на основе знания этих фактов создавалась и создается техника, в т.ч. мобильники и компьютеры, которыми христиане, предварительно поворчав, с удовольствием пользуются.
Уже самые первые научные факты Нового времени, добытые с помощью телескопа Галилеем (неровная поверхность Луны, наличие спутников у Юпитера) не только остались фактами до сего дня, но существенно повлияли и на мировоззрение: оказалось, что мир един, нет его разделения на мир земной и небесный. Основные факты науки имеют, вопреки странному мнению церковников, мировоззренческое значение. Об этом говорит хотя бы то, что кардинальные открытия в географии, физике, биологии вызывают ожесточенные дискуссии у философов и теологов. Если бы эти открытия не имели значения для мировоззрения, то таких дискуссий просто бы не возникало. Еще один из изъянов в мышлении некоторых христианских богословов и проповедников при оценке значения науки состоит в «забвении» того, что наука – явление развивающееся. Но расширяться и развиваться, может, естественно то, что ограничено и относительно. Науке присущи поэтому все минусы и плюсы ограниченных, но развивающихся явлений. Нелепо требовать от таких явлений совершенств абсолюта. К ним же почему-то подходят именно с такой точки зрения. Христиане стараются если уж и не отринуть науку, то хотя бы ее очернить, подмочить ее авторитет, и одновременно превознести христианство.
4. За примерами ходить недалеко. Вот что утверждает сам Кураев (здесь речь всего-навсего о нюансе, но он очень характерен). – «Оказалось, что миф более рационален, чем считали прежде. А наука более мифологична, нежели думал о ней XIX век. Православие прилагает рациональные процедуры к анализу своих преданий. А светская наука, как оказалось, не может жить без догм. …любая теория зиждется на некоем наборе догм (которые в светской науке стыдливо именуются аксиомами)». Здесь церковники в лице Кураева стремятся отыграться, возвращая науке постоянные упреки христианству (со стороны ученых и философов) в догматизме. Поэтому он употребляет негативно окрашенные слова «догма» и «стыдливо». А сами, мол, такие: догматики, да еще осознавая это, лицемерно прикрываетесь почтенными терминами.
Но аксиомы, предпосылки, как уже говорилось – это необходимые условие любой деятельности. И когда наука утверждала обратное? Аксиомы приняты за должное еще в древнегреческой математике.
5. Существуют разные формы познания и духовного освоения мира: обыденное сознание, мифология, искусство, литература, религия и псевдорелигия, философия, наука и псевдонаука, мораль, политика, идеология. Между этими формами возможны и реально существуют самые разные виды взаимоотношений: (1) согласованность; (2) мирное, но независимое существование; (3) возможны и конфликты, и порой они неизбежны, но это зачастую признак движения и развития этих форм. Переживание конфликта побуждает к осознаванию границ между этими формами. Было бы нелепо сводить отношения и науки и религии к двум крайностям: либо полное согласие, либо полное взаимное неприятие.
Возникает вопрос: что же такое религия, философия, наука, каковы их задачи, и каковы границы между ними. Известно, что довольно легко установить то, явно относится к науке или к религии, но вот провести четко границу между этими явлениями, или, например, между наукой и псевдонаукой нередко затруднительно, как, например, трудно провести четкую границу между переходом одного цвета в другой (в радуге). Тем более что эта граница может быть и движущейся. Возникает и вопрос, кому доверять в проведении этих границ. Во всяком случае, уж не Кураеву, который демонстративно провозглашая свою ученость и высокую нравственность на деле, как мы уже видели и еще увидим еще не раз, является как раз примером того, как не нужно вести себя ученому или морально корректному человеку. Пока что забота о границах и об их нарушении лежит на отдельных личностях или гражданском обществе (публикации, заявления, протесты, разъяснения) или, если это нарушает законы, на соответствующих органах. Если же говорить о суевериях, астрологии, магии, лжецелителях, о порнографических изданиях и т. п., то здесь успехи любых дискуссий незначительны до тех пор, пока всем этим заправляют деньги. Как верно заметил прот. Дм. Смирнов, все это (открытую продажу порнографии и проч.) можно было бы прекратить буквально за один день, если «власть употребить». Но, увы, пока Мамона оказывается сильнее самых бурных религиозно-научных дебатов. (О соотношении науки, философии и религии см., например, у Н. Бердяева в его книгах «Смысл творчества» (глава I) и «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики», также в первой главе).
6. Плутовство и лукавство. «Невежество связано с безбожием, а изучение наук приводит к Богу» — такова одна из христианских мифологем. Этот миф поддерживают православные батюшки, но это аргумент «для народа». Возьмем труды богословов и увидим, что они всячески принижают науку, подрывая ее авторитет и возвышая авторитет христианства. Договариваются даже до того, что научная «истина есть полезная фикция». Таким образом, они одновременно и возвышают науку и принижают ее. Правая рука не знает, что делает левая. Впрочем, если христиане и осознают это противоречие, оно их нисколько не смущает. Цель оправдывает средства.