22.05.2012
Академизм – чисто теоретическая направленность в научной и учебной деятельности,
оторванность от практики, от требований жизни, от актуальных задач и жизненных интересов народа.
Словарь иностранных слов
За понятием «академического» закрепилось значение «научно образцового».
Д.С.Лихачев
1.«Академики», т.е. официальные сотрудники науки и преподаватели ее в вузах, зачастую отличаются невероятной гордостью принадлежности к «цеху ученых» — ситуация, прекрасно и с большой иронией описанная еще у А. Герцена.[1] Довольно забавный средневековый атавизм. Ведь издревле ценилось прежде всего бескорыстное стремление к истине и открытие нового (Архимед), а не формальная принадлежность к ученой корпорации, что совсем не обязательно «знак качества». Тем более что нередко стремление получить ученое звание связано с желанием повысить жалованье, улучшить жилищные условия и т.п. [2] И двусмысленно положение философа, «разыскателя истины», который за свое философствование получает зарплату. Некоторые «академики» писали диссертации даже по Дж. Кришнамурти. Кто знаком с темой, не может не возмутиться подобной развращенностью. Кроме того, сейчас развелось много самодельных псевдо-академий, причем некоторые не прочь поучаствовать в их шарлатанских махинациях, если это пахнет большими деньгами. Один из вопиющих примеров алчности и мракобесия – союз «академика» В. Петрика и «великого ученого» Б. Грызлова.
2. Известно, что множество академических институтов были неэффективны. По отзывам их старейших сотрудников, действительно занимались в них делом, т.е. наукой в лучшем случае 30% сотрудников, а остальные были балластом, получающим зарплату, писавшим плановые статьи и т.п., т.е., проще говоря, были бездельниками и дармоедами. Множество рядовых «академиков» остались неизвестными в академической серости, между тем как мыслители, вообще не относящиеся к академическим кругам, сделали гораздо больше для человечества. Например, Спиноза, Ф.Ницше, Г.Померанц, Г.Перельман и множество других.
3. Академическая наука сейчас у нас в сомнительном положении, на голодном пайке.[3] Уже несколько лет в «Академкниге» нет «издательского планов» на ближайший год. Зачастую то, что раньше появлялось в издательстве «Наука», издается теперь в популярных издательствах. Это неизбежно связано со снижением научного уровня. Ср., например, первый том «Абхидхарма-коши» (пер. В.Рудого) (М., 1990) с приложением тибетского, санскрита и даже китайского текстов, и последние издания, где нет достаточного научного аппарата. Одно их таких изданий названо явно в рекламных целях «Йога» и содержит под одной обложкой «Йога-сутры» Патанджали и 5-ю и 6-ю части «Абхидхармакоши» Васубандху (выпущено «Азбукой-классикой»).
3а. Кстати, удивительно, что «академические» издания (например, «Йога-сутры»), зачастую не включают текста оригинала, хотя бы в транслитерации. В отличие от совсем неакадемических изданий того же рода в Индии (даже в 19-м веке!), когда вместе с переводом, транслитерацией давался и санскрит на деванагари, причем с переводом каждого слова.
4. Для языка многих «академиков» характерен канцеляризм и терминомания, серость и безликость стиля, которые уже давно критикуемы и не принимаемы (да никогда и не принимались) известными учеными: Вернадским, Г.Померанцем, Дм. Лихачевым и др., и даже стандартными руководствами по литературному редактированию. У многих видных ученых есть рекомендации и советы о том, как писать научные статьи, о научном стиле, но наши рядовые «академики» пренебрегают этим и выдают фразы, наподобие следующей:
«После появления знаменитого предисловия итальянского индолога и буддолога Дж. Туччи к его переводу (на санскрит и английский) «Додигнаговских буддийских текстов по логике по китайским источникам» (1929) трансформацию ньяи в общедискурсивную дисциплину знания правомерно рассматривать в контексте общего континуума теорий дискуссии (vada), развиваемых в медицинском трактате «Чарака-самхита», ранних буддийских текстов «Упаяхридая» («Сердцевина средств [аргументации]»), «Тарка-шастра» («Наука о [критической] рефлексии»), отдельных памятников мадхьямиков и, наконец, в материале «Ньяя-сутр»…» («Ньяя-сутры». Перевод и исследование В. Шохина).
4а. Западные академики критикуют российских востоковедов за разгул фантазии, за то, что они не умеют работать с восточными текстами. Это, вероятно, не лишено оснований, поскольку русскому менталитету, как выясняется, свойственно мифологическое мышление, или, во всяком случае, пренебрежение последовательностью и упорядоченностью, склонность к произвольным интерпретациям. «Инопланетянство» сейчас стало обычным явлением и не только в востоковедении. Впрочем, сами западные мэтры пошли уже гораздо дальше в крайностях стилистики. Известный востоковед Г. Оберхаммер заворачивает фразы на полстраницы и более, так что читать их на европейском языке так же трудно, как на санскрите. Ну, какая, скажите, в этом необходимость? Где здесь хотя бы здравый смысл? Остается предположить, что подобные явления – это продолжение достоинств, в частности сугубой увлеченности своей тематикой.
5. В свое время Гегель, иронизируя над деятельностью узких специалистов, отмечал, что, например энтомолог, открыв какую-либо ранее неизвестную козявку, почитает это за величайшее счастье. Но ведь это, хотя и научный факт, он не имеет для науки никакого принципиального значения, поскольку открыты и описаны уже сотни тысяч видов насекомых. Тем не менее, конечно, открытое насекомое вполне достойно того, чтобы быть названым именем своего открывателя и быть занесенным в научный реестр.[4]
Выступления на востоковедческих конференциях отличаются нередко чрезмерной абстрактностью; так, одна ученая дама (д.филос.наук) взялась докладывать на тему: «Духовность и рациональность на Западе и Востоке». Уже сам заголовок сообщения не оставляет сомнения в полном отсутствии научности. В противоположность этому, многие берут темы чрезвычайно узкие, например, исследование значения какого-либо словечка в какой-нибудь главе какого-либо древнего классического произведения – что сродни описанию какого-либо мало известного насекомого.
6. Ценность науки – в открытии нового. Но творческих прорывов в нашем востоковедении нет, хотя оно и не относится устаревшим наукам, наоборот, масса первоисточников еще не переведена т.д. Но новое, видимо, связано с масштабными личностями, новое творят оригиналы, а не ремесленники-«специалисты», которые развивают науку лишь количественно.
7. До сих пор у наших востоковедов нет ни теории перевода, ни устоявшейся терминологии, ни определенной методологии, ни единства в написания специальной лексики. Отсутствуют научные школы, преемственность учителей и учеников (каждый сам по себе, «кустарь-одиночка»), недостаточна осведомленность о том, чем занимаются коллеги даже в той же самой области исследований (например, о трудах изданных в Сибири, мы узнаем случайно). Лишь недавно было издано «Введение в востоковедение» (и первый блин – комом). Короче, по всем признакам, наше (да и западное) востоковедение находится пока еще в начальной стадии развития. И потому неадекватные амбиции наших востоковедов, неосновательные претензии на зрелость напоминают противоречивое поведение подростка с его амбивалентностью и амбитендентностью.
Впрочем, ситуация с востоковедением не уникальна. Можно отметить парадокс «сапожника без сапог», относящийся в науке в целом: «хотя наука упорядочивает знание о мире, науковедческое знание о ней самой, о ее имманентной организации и закономерностях развития не систематизировано и не упорядочено». (Юревич А. В. Социальная психология науки. СПб., 2001. С. 7). И в этом нет ничего удивительного. Это можно понять на примере хотя бы переводческой и редакторской деятельности. Множество людей переводит или редактирует (при этом профессионально) десятками лет, но при этом они не осознают приемов и принципов своей деятельности, не говоря уже о том, чтобы изложить их на бумаге. Им это просто неинтересно. Такая незаинтересованность может продолжаться тысячелетиями. Но в конце концов это не остается безнаказанным, не остается без последствий для качества деятельности. И кроме того, это недостойно мыслящего человека: усиленно заниматься чем-то смысла чего он не осознает.
Хотя научный менталитет требует смелости, самостоятельного мышления, в то же время отсутствие научной школы, заслуженно авторитетного учителя, бесспорного образца заметно сказывается на уровне деятельности ученых (нет стимула подтягиваться вверх). Когда нет царя птиц, каждая ворона мнит себя Гарудой. В свое время у нас были Щербатской, затем Ю.Рерих и А.Пятигорский, личности масштабные и с широкими интересами. Но, как кто-то подметил, время гениев прошло. И, видимо, не только гениев, но и крупных талантов.
Небезынтересно отметить, что с самостоятельностью интересов у нас обстоит неблагополучно. «Так, исследование, проведенное П.Г.Белкиным в 80-е гг., показало, что лишь 16% молодых ученых самостоятельно выбрало тему исследования, у 29% тема была задана руководством, в большинстве же – 45% она была предложена руководством, но несколько видоизменена самим неофитом» (Юревич А.В. Социальная психология науки. СПб, 2001, с. 171). Но очевидно, что самостоятельность мышления и интересов – прямое следствие зрелости личности, следствие самоанализа, активного самосознания. Так что можно сделать вывод о том, что даже ученые с высшим образованием занимаются своим предметом неосознанно. Не будет удивительным, если исследования покажут, что им не свойственен опыт самосознания, что их менталитет обусловлен прежде всего средой и наследственностью.
Итак, согласно сказанному в эпиграфах, то, что связано с академизмом, весьма противоречиво, неодназначно. Как отмечает наш видный академик: «Некритических изданий не должно быть. Термин «академическое издание» связан с изданиями, тип которых был выработан в Академии наук. Сейчас академические издательства осуществляют разного типа издания – от строго научных до массовых. …. Два издания, в которых принято по преимуществу видеть тип академического издания, — шестнадцатитомное издание сочинений Пушкина и четырнадцатитомное издание сочинений Гоголя обладают существенными недостатками (в первом, например, отсутствует научный аппарат). Поэтому и они не могут быть названы «научно-образцовыми» (Д.С. Лихачев. Текстология. М., «Наука». 2006. С. 116).
———————
P.S. Курьез. Зографские чтения. 16-18 мая 2012. Неожиданно выяснилось, что индологи не знают, когда появилось слово индуизм. Казалось бы, просто забавный случай. Но ведь, когда появилось выражение «индийская философия» тоже, пожалуй, сходу сказать никто не сможет. А ведь этот ходовой штамп – элемент европоцентризма, искажающий понимание индийской восточной духовности.
И когда вообще в европейских языках возникли «измы», слова с окончанием на «изм»? Окончание, порой, небезобидное. Оно формирует слова, обозначающие абстрактные понятия, сформировавшиеся сложные системы; нечто якобы бесспорное, солидное, с которым спорить затруднительно: католицизм, капитализм, традиционализм, рационализм и т.д.
P.P.S. «Каста учёных (die Fachgelehrten), — учёных по званию, по диплому, по чувству собственного достоинства, — составляет совершенную противоположность дилетантов. Главнейший недостаток этой касты состоит в том, что она каста; второй недостаток – специализм, в котором обыкновенно затеряны ученые. …
Педантизм, распадение с жизнью, ничтожные занятия… труд занимающий, а в сущности пустой; далее искусственные построения, неприлагаемые теории, неведение практики и надменное самодовольство – вот условия, под которыми развилось бледнолистое дерево цеховой учёности. …они утратили широкий взгляд и сделались ремесленниками, оставаясь при мысли, что они пророки» (А. Герцен).