В нашей повседневной жизни вопрос истинности или правильности решается «автоматически», стихийно. Сознательно и специально этот вопрос ставится при мучительном сомнении, необходимости серьезного выбора. Для установления истинности необходимо применять средства достоверного познания (см. выше) и критерии истинности.
Вообще критерий (т.е. мерка, эталон) является обычно чем-то внешним по отношению к знанию (как сантиметр в руках портного) или играет роль судьи, который определяет адекватность знания объекту знания (если под знанием понимается отражение объекта в субъективной форме). (Но другое – в случае с высшими переживаниями, в которых как бы отсутствует деление на субъект-объект).
Установление истинности знания, т.е. проверка его истинности, соответствия знания его объекту называют верификацией. Например, мы видим предмет. Правильность и точность нашего восприятия мы можем проверить с помощью линейки. Линейка – мера (точнее, орудие, которое содержит элементы меры – сантиметры и миллиметры), а действия с ней есть проверка, верификация. Или необходимо установить точное число элементов в системе. Мы делаем это с помощью выделения каждого элемента и пересчитываем число элементов. То есть здесь присутствуют: проблема (задача), средство и действия по разрешению проблемы.
(Но и сами критерии истинности должны быть проверены с помощью критериев истинности!)
***
Выше были описаны основные средства и виды достоверного познания. Познаваемое, познание, познающий и знание – основные категории процесса познания. Но часто возникает и вопрос о критерии истинности знания, полученного в результате познания. Знаний может быть накоплено неимоверно много, но насколько они адекватно отражают познаваемое? Сомнения в достоверности познаний возникали издревле («сомнение – вечно припаянный элемент познания» — Герцен) и периодически то усиливались, то ослабевали. (Несомненно, что социальные явления играют при этом не последнюю роль).
Итак, что есть критерий истины?
(1). Начнем с повседневного опыта. Спросим любого человека, что он считает критерием истинности – или, проще: как, с помощью чего он определяет, что правильно, а что неправильно, — и мы приведем его в замешательство: он не сможет быстро и четко ответить на наш вопрос. Несомненно, что мы постоянно, ежесекундно, занимаемся определением правильного и неправильного, истинного и неистинного, того, что нужно и того, что не нужно; это совершенно необходимо, чтобы могли правильно понимать и действовать. Но мы делаем это бессознательно, по привычке, т.е. скорее, не столько делаем, сколько оно совершается само собой. Такой способ «определения» истинности и правильности относится большей частью к действиям, совершающимся в настоящем времени и привычной обстановке. Сознательно мы устанавливаем истину или определяем правильность-неправильность своих поступков обычно лишь в проблемных случаях, (крупная покупка, выбор учебного заведения, конфликт в отношениях).
Обычно критерием истинности слов или правильности поведения служит непосредственное чувство правильности или неправильности: когда все идет «правильно», мы просто находимся в привычной колее наших реакций. Если же что-то нами делается неправильно или мы слышим ложь, возникает ощущение, чувство: «здесь что-то не то, что-то не так», неправильно, неверно. Сам процесс опознания неистинности совершается бессознательно, быстро, автоматически, мы осознаем лишь результат, и только вслед за этим осознаем, в чем состоит неправильность или неистинность. Или же чувство неистинности, ощущение «здесь что-то не то» так и остается необъясненным, непонятым в своей причине. Чувство неправильности возникает потому, что произошедшее противоречит сложившемуся и накопленному нами опыту (т.е. содержанию нашей психики).
Это непосредственное чувство истинности и фальши, правильности и неправильности – основной и самый распространенный «критерий» у людей и, по-видимому, животных (ведь они также выбирают между правильным и неправильным поведением). Точно также непосредственно мы чувствуем красоту и безобразие, моральность или аморальность.
Такой «автоматический» способ определения истинности и правильности – результат прежнего опыта, который первоначально был сознательным и состоял из восприятий, размышлений, действий, усвоения опыта других посредством общения с ними и чтения. Естественно поэтому, что этот опыт у каждого отдельного существа ограничен и субъективен, и, следовательно, реакция на правильность/неправильность не может служить абсолютным критерием истинности – два человека могут оценивать одну и ту же ситуацию весьма различно. Однако в большинстве случаев мы этим критерием удовлетворяемся.
1а. Но в проблемных случаях этого критерия недостаточно, необходимо уточнение нашего знания о фактах, собственное наблюдение, размышление, обращение за советами к экспертам, книгам и т.д. – т.е. здесь выступают на сцену восприятие, логика, авторитет, которые описывались выше как три основные средства правильного познания.
Таким образом, применяются ли основные средства достоверного познания или нет, это само по себе служит относительным, вероятностным критерием истинности.
1б. В обыденной жизни, но также в научной и духовной, наш непосредственный личный опыт часто более ценен и достоверен, чем опосредованное знание, т.е. полученное через книги или от других. Мы часто попадаем впросак, когда начинаем действовать, полагаясь на слова нашего знакомого об интересующей нас ситуации или на пересказ им какого-либо текста, например, письма. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. И само собой разумеется, что наше присутствие на проповеди ламы не может быть заменено чьим-то рассказом об этой проповеди. Не говоря уже о том, что полноценное благословение или посвящение возможно исключительно при нашем личном присутствии. Но недостаток личного опыта, т.е. нашего осмысленного восприятия и действия – в его субъективности и ограниченности: мы не можем охватить всего и потому часто вынуждены полагаться на опыт и знания других, т. е. принимать на веру различные авторитетные тексты, которые суть источник знания и третий (наряду с восприятием и мышлением) вид достоверного познания (см. выше).
1в. Опыт эксперта. Когда появляются или предлагаются новые идеи, проекты изобретений т.д., возникает вопрос, действительно ли они отражают реальность. Точно также нередко возникает вопрос, как оценить ту или иную ситуацию или состояние человека. Здесь в большинстве случаев валидным оказывается суждение специалиста. Опытный врач (например, психиатр) нередко с первой встречи достаточно точно ставит диагноз. Опыт проявляется как «непосредственное» чувство: вот это явление есть «то-то и то-то» или же специалисту известно, что предлагаемая идея уже встречалась в истории науки и была отвергнута.
(2). «Самоочевидность» (непосредственная очевидность, «ясность и отчетливость»). «Истинно то, что я познаю ясно и отчетливо», — таков критерий истинности по Р. Декарту. Понятно, что мы верим в правильность того, что очевидно и ясно «само собой»: 2х2=4; один меньше двух, часть меньше целого; если мы уезжаем, то должны подойти вовремя к своему поезду… Мы пользуемся этим тавтологическим критерием очевидности до тех пор, пока не вступаем в противоречие с практикой познания и деятельности.
Ведь очевидно, что, несмотря на ясность этого критерия истинности, применимость его ограничена. То, что представляется ясным одному, может показаться «заумью» другому. Переживание очевидности – это психологическое состояние, это результат прошлого опыта, и следовательно, вопреки чувству непосредственности, не является непосредственным. – Так, мы четко воспринимаем размеры, форму и цвет лежащей перед нами книги, содержащийся в ней текст и его смысл. Но эта способность ясного восприятия и четкого понимания – результат многочисленных опытов и обучения. Мы не можем воспринимать текст, если не знаем алфавита, не имеем запаса определенных понятий и т.д. Очень многие идеи, истинность которых была очевидна в одно время (например, в эпоху инквизиции), оказались с такой же очевидностью ложными в другое. Очень часто очевидное для восприятия (восход солнца) не означает истинности (не Солнце восходит, а Земля вращается).
(3). Точно так же и по той же причине не относятся к безусловным критериям истинности состояния уверенности, убежденности, решимости, чувство веры и подобные психологические состояния. – Так, фанатическая преданность идее и мужественное перенесение многих тягот, страданий, энергичная борьба с препятствиями и врагами ради утверждения идеи говорят не об истинности этой идеи, а являются психологическими (а не когнитивными) состояниями в связи с этой идеей. Это состояния носителя идеи. – Часто бывает как раз наоборот: самоуверенность, фанатизм, горячее увлечение, гипертрофированное упорство свидетельствуют о сужении сознания и потому являются, скорее, признаком необъективности. – Для достижения цели действительно необходимы уверенность и энергичность, но эти качества относятся к психологии, к практике деятельности, а не критерию истинности.
(4). «Мнение большинства«, «согласие большинства», «общепринятость», «глас народа» — это также лишь относительный критерий истинности, применяемый, прежде всего именно большинством, т.е. в сфере обыденного опыта и отчасти в науке. Если большинство компетентно в каких-то реалиях обыденной жизни, то с большой достоверностью оно, и даже небольшое число из этого большинства, утверждает истину. Но большинство судит обо всем, а во всем оно не может быть некомпетентным. По многим вопросам правильное мнение могут высказать только специалисты, «эксперты». То, что большинство может заблуждаться (а назавтра горько жалеть о своем заблуждении) – это хорошо известно.
Мы также видим из истории науки, что некоторые положения, гипотезы, принимаемые большинством ученых, в дальнейшем опровергались. И опровергающим поначалу мог оказаться один исследователь, противостоящий всем остальным. (Один «сумасшедший» начинает утверждать, что «это – не так», настаивает на своем и оказывается прав).
Итак, в некоторых случаях мы можем положиться на мнение большинства, но в других мы не должны идти у него на поводу и, вопреки «общепринятому», должны отстаивать точку зрения, которую считаем истинной.
(5). «Здравый смысл» (common sense), т.е. стихийно сложившаяся обыденная логика, являет себя с одной стороны средством познания, а с другой – критерием правильности доводов и рассуждений (к здравому смыслу, разуму и мудрости особенно апеллируют политики при несогласии с доводами оппонента).
О здравом смысле можно сказать то же, что и мнении большинства: он — результат стихийной логики, предметом которой является повседневность, поэтому следует ожидать, что за пределами обыденных реалий здравый смысл легко превратится в свою противоположность. Именно с точки зрения здравого смысла родители стараются удержать своих детей от опрометчивых шагов и опасных приключений в сферах науки, искусства или религии. Мы видим это на примерах из Евангелий (эпизоды из жития Христа – его не гладкие взаимоотношения с родителями, и приписываемое ему речение «враги человеку домашние его») и особенно из жизнеописания Будды Шакьямуни, которого всеми способами старались удержать от духовных приключений.
В лучшем случае здравый смысл можно сравнить с арифметикой: она необходима, но не составляет всей математики.
Здравый смысл – это прежде всего рассудок (в гегелевском понимании) и ему свойственны обычные противоречия рассудочного мышления, орудующего по принципу «или-или». На основе здравого смысла два человека могут придти к двум диаметрально противоположным точкам зрения, пойти в двух разных направлениях. Это видно, в частности, по пословицам (они как раз отражают здравый смысл), которые нередко противоречат друг другу.
***
«Человек, обладающий здравым смыслом, обыкновенно не впадает ни в одно из тех заблуждений, в которые нас вовлекают страсти, но зато он лишен и тех просветлений ума, которыми мы обязаны лишь сильным страстям. В обычном течении жизни и в тех вещах, для которых достаточно равнодушного созерцания, чтобы хорошо рассмотреть их, человек здравомыслящий никогда не ошибается. Но если дело идет о вопросах несколько более сложных, для рассмотрения которых нужно некоторое усилие и напряжение внимания, то здесь здравомыслящий человек является слепцом. … … здравый смысл не предполагает никакой изобретательности и, следовательно никакого ума; ум, если можно так выразиться, начинается там, где кончается здравый смысл.
Однако из этого не следует заключать, что здравый смысл встречается часто. Люди, лишенные страстей, редки. Верный ум, который из всех видов ума, несомненно, является наиболее близким здравому смыслу, сам не свободен от страстей, да и глупцы не менее подвержены им, чем умные люди. И если все хотят быть здравомыслящими и даже считают себя таковыми, то им нельзя верить на слово.
… «Здравомыслие дороже ума и гениальности»; этим изречением каждый намекает на то, что в сущности он умнее всех наших знаменитых людей».
(Гельвеций. Об уме. Рассуждение IV, глава XII. О здравом смысле).
***
«Для метафизика вещи и их мысленные отображения, т.е. понятия, суть отдельные, неизменные, застывшие раз навсегда данные предметы, подлежащие исследованию один после другого и один независимо от другого. Он мыслит сплошными неопосредованными противоположностями; речь его состоит из «да – да, нет – нет; что сверх того, то от лукавого». Для него вещь или существует или не существует, и точно так же вещь не может быть сама собой и в то же время иной. Положительное и отрицательное абсолютно исключают друг друга; причина и действие по отношению друг к другу тоже находятся в застывшей противоположности. Этот способ мышления кажется на первый взгляд совершенно очевидным потому, что он присущ так называемому здравому смыслу. Но здравый человеческий смысл, весьма почтенные спутник в четырех стенах своего домашнего обихода, переживает самые удивительные приключения лишь он отважится выйти на широкий простор исследования. Метафизический образ мышления, хотя и является правомерным и даже необходимым в известных областях… рано или поздно достигает тех пределов, за которыми он становится односторонним, ограниченным, абстрактным и запутывается в собственных противоречиях, потому что за отдельными вещами он не видит их взаимной связи, за их бытием – из возникновения и исчезновения, из-за покоя забывает их движение, за деревьями не видит леса»
(Энгельс. Анти-Дюринг.- Введение. I. Общие замечания).
***
Оппонент Эйнштейна резонно заявил по поводу теории относительности: «Мой здравый смысл отказывается верить в то, что я не могу увидеть собственными глазами». На что Эйнштейн ответил еще более резонно: «Покажите ваш здравый смысл, чтобы я мог его увидеть, и тогда я приму вашу точку зрения».
***
Короче говоря, о здравом смысле можно сказать то же, что и о любом другом отдельно взятом критерии истины: его нельзя абсолютизировать. И мы как раз проявим здравый смысл, если будем применять здравый смысл лишь как один из элементов в системе критериев истинности.
(6). Правдивость, искренность, откровенность, честность, беспристрастность автора высказываний. Мы, конечно, всегда больше доверяем словам того, кто неизменно правдив, чем словесам лжеца. Упорядоченность психики первого – определенная гарантия того, что он, во-первых, правильно понял то, о чем он высказывается; а во-вторых, точно изложил понятое.
Эти два качества: действительная реализация (осуществление – в данном случае им является понимание) и адекватное сообщение об опыте реализации – необходимые свойства духовного Учителя, как автора авторитетного свидетельства (скр. шабда, агама).
В иных случаях правдивость, откровенность, искренность, будучи положительными морально-психологическими качествами, все же не полная гарантия истинности высказываний. Мы можем правдиво излагать то, что думаем или видели, но наши мысли об излагаемых фактах могут оказаться ошибочными, а видение – слишком субъективным. Общеизвестна история о свидетелях, каждый из которых клянется, что все было именно так, как он «видел собственными глазами», но при этом каждый излагает свою версию происшедшего. Эта субъективность проявляется и в отношении сложных социальных или психологических явлений. Известно, что мы применяем, обычно, «двойной стандарт», когда речь идет о нас и о других. Исторические споры по поводу границ, оккупации и т.д. оказываются зачастую совершенно бесплодными. Каждый винит другую сторону, целые народы оказываются «закомплексованными» и из-за прошлых обид теряют объективность.
(7). Иррациональные критерии истинности и неистинности; «внутренний голос»; «голоса» и «знаки».
7.1. Как ни странно, но некоторые явления, казалось бы, полностью лишенные здравого смысла и логики, могут быть весьма значимыми для установления истинности или, по крайней мере, неистинности или неправильности чего-либо. Вообще-то здравому смыслу не в диковинку уживаться даже в одной и той же голове с гаданиями, предсказаниями, суевериями и всяческой мистикой. И даже прямые речения Библии (Второзаконие, 18, 9-12; Исаия, 47, 13) и буддийских сутр о «мерзости» этого не оказывают на приверженцев низкопробной мистики никакого воздействия. Так же как и мнение ученых. Трезвомыслящие рационалистичные европейцы повально увлечены астрологией. В такой степени, которая и не снилась «темным временам» средневековья. Это еще раз показывает ограниченность здравого смысла.
7.2. «Природа человека», обладающего, как известно, правым и левым полушариями головного мозга, не только рациональна, но и иррациональна.
Эта иррациональность – разных видов и уровней. «Бытовой», «подсознательный» уровень – это смутные предчувствия, страхи и «знаки» (см. чуть ниже). Высший же уровень (включающий «сверхсознательное») проявляется в изобретениях, открытиях или произведениях, которые не может создать обычное трезвое рассудочное мышление. Они – результаты сосредоточенной работы психики, воодушевления и вдохновения, во время которых психика (и рациональная, и иррациональная) находится в состоянии максимального возбуждения, активизации.
Высшие состояния, как бы они не назывались (медитация, самадхи, вдохновение, инсайт, «быть в духе»), если они действительно истинные (а не экзальтация, бред и т.п.) суть источник или средство постижения высшей реальности, т. е. того, что есть на самом деле. «Йога-сутры» Патанджали (в первой главе) говорят о сампражнята-самадхи (когда исчезает представление о познании и познающем и остается лишь познаваемое) как о состоянии, в котором познаваемое (объект, предмет познания) постигается адекватно, без проекций и искажений, создаваемых нашим умом. И в свою очередь, истины, открытые в высшем состоянии, (и зафиксированные в виде текстов) являются некоторого рода критерием истинности этого состояния и аналогичных опытов, возникающих в последствии. И мы видим, что результаты его продолжают существовать сотни и тысячи лет в виде Учения и его последователей. Священные тексты, Писание служат при этом образцом, эталоном, по которому судят об истинности или неистинности возникающих направлений или каких-то идей в русле Учения, и таким образом Писание (шабда) является и критерием правильности и регулятором, кормилом, позволяющим стойко сохранять правильное направление.
7.3. Одно из известных явлений – «голоса» передающие информацию свыше. Мы знаем из Библии (эпизоды с Моисеем на горе Синай и ап. Павлом), что авторитетные указания были даны таким образом. Но в то же время, особенно в кризисные эпохи, появляется множество подобных, но явно патологических случаев: «голоса», которые завладевают людьми («контактёрами») и выдают им бессодержательно-бредовую и псевдодуховную «информацию».
Эти явления, как показывают научно-экспериментальные исследования, имеют физиологической основой возбуждение речевых зон («центров»). То есть деятельность собственной, но как бы отчужденной от самой себя психики, принимается обладателем ее (психики) за авторитетное свидетельство, приходящее извне, «свыше». Но понятно, что в этом случае уровень полученной «продукции» в основном равен уровню носителя этой психики, подвергшейся (якобы) воздействию некоего внешнего источника.
7.4. Иногда признаками неправильности или аморальности наших намерений, планируемых нами действий, служат «знаки». Эти «знаки», по большей части в виде мелких неудачных действий (что-то выпало из рук, разбилось, неожиданно сломалось; не оказалось вдруг нужного транспорта для планируемой поездки – отменили электричку, не подошел троллейбус, и т.п.), являются, по-видимому, результатом реакции нашего подсознания, которое схватило ситуацию более правильно, чем наше сознание. Подсознательное, не обладая даром речи, выражает свой протест сознанию в виде ошибочных действий и т.п. Каждый, с кем случалось подобное, мог заметить, что подсознание часто оказывалось правым.
Но опять-таки применимость этого критерия довольно ограниченна. Реакция подсознания есть форма реакции здравого смысла, инстинкта самосохранения на назревающую конфликтную ситуацию. И в этом отношении «знаки» верно отражают (предупреждают) предстоящие осложнения и неприятности. Но не исключено, что иногда как раз к отрицательным знакам следует отнестись противоположным образом – как к признакам нашей слабости, которую следует преодолеть в борьбе с препятствиями. На это невнятно намекают «знаки», главная «цель» которых – наше спокойствие и самосохранение.
Разнообразные ошибочные действия (оговорки, описки, забывание) подробно анализируются Фрейдом («Психопатология обыденной жизни»). При этом некоторые народные приметы (потеря обручального кольца) находят рациональное обоснование. Характерна история о химике, который, решив, наконец, жениться, в день свадьбы надел халат и пошел в кабинет к пробиркам, забыв о том, что как раз в это время он должен быть в церкви. Ясно, что его действительно жизненные интересы с семейной жизнью никак не связаны, и в женитьбе не было необходимости.
В целом реакции подсознания, вступающие в противоречие с обычным ходом нашей жизни, и воспринимающиеся как нечто иррациональное ( отсюда тревога, обеспокоенность…) отражают конфликт между привычными тенденциями нашей психики, устоявшимися нормами, с одной стороны» и тем более поверхностным или просто новым, что готовит на скорую руку наше сознание, — с другой.
«Знаки» – признак этого конфликта, но они еще не суть критерий истинности или правильности предстоящих действий. «Знаки» – реакция нашей психики-в-целом на текущую или будущую ситуацию. Правдивость (адекватность) этой реакции зависит от правдивости нашей психики.
(8) 8.1. Убедительность изложения – психологическое качество речи автора. Читатель (или слушатель) может принять убедительное за истинное. Но психология — это не логика и не теория познания. Если необходимо оценить истинность и объективность устного выступления, то лучше всего взять, если есть возможность, его письменный вариант или, по крайней мере, прослушать выступление еще раз в магнитофонной записи. В устном всегда больше «психологии» (эмоций, невербального воздействия, внушения, а у слушателей – дефицита времени на обдумывание и критическое восприятие). Анализ письменного варианта часто как раз и выявляет нелогичность, натяжки и пр.
Короче говоря, убедительность, красноречивость, внушительность и т.п. не могут служить критериями истинности высказываемого. Точно так же как красота слога («Аркадий не говори красиво»), общая эстетичность и стройность изложения (риторические фигуры, введение и заключение). Все это относится к форме выражения мыслей, к форме «подачи информации». Но очевидно, что форма не имеет существенной связи с истинностью содержания. Но именно содержание оценивается как истинное или неистинное.
8.2. «Психология» – один из главных врагов объективности, особенно когда речь идет о межличностных отношениях или совместной деятельности. Эгоцентризм, деление на «мое» и «не-мое» и субъективность крайне искажают восприятие многих вещей. Существует также и множество особенностей восприятия, мышления и т.д., которые вводят в заблуждение, — например, эффект первого восприятия или склонность мыслить стереотипно. Один из приемов убеждения в истинности высказываний, отмеченный Лебоном в его «Психологии масс»– просто многократное повторение утверждений внушительным тоном, практически без всякой аргументации и обоснования («Истинно говорю вам…»). (См. также главу «Восприятие»).
8.3. Но не только наша собственная психология невольно искажает наше восприятие и способность правильного понимания. В условиях господства масс-медиа огромную опасность представляет сознательное манипулирование нашим сознанием со стороны бизнесменов (реклама), идеологов и политиков. (См.: С. Кара-Мурза. Манипуляция сознанием. М., 2000). В бытовых ситуациях мы наблюдаем поразительную способность людей поддаваться обману и мошенничеству, что связано чаще всего с желанием получить выгоду, не прилагая особых усилий (об этом – см. книги Ю. Щербатых).
(9) Авторитет ума, интеллекта. Ум, способность быстрого и глубокого понимания, способность разрешать сложные задачи ценится в современном обществе превыше всего. Даже высокие нравственные качества оказываются в наших оценках ниже высоких умственных способностей. «Лучше иметь дело с жуликом, чем с дураком» — гласит народное изречение.
Но нет также недостатка и в критике ума и рациональности. Эта критика прослеживается с глубокой древности. В индийских учениях ум (манас) – явление ограниченное. Он отражает относительную реальность. Высшая реальность постигается выходом за пределы его способностей или же, в другой формулировке (если ум берется в широком смысле) ум, лишенный ограничений, постигает эту реальность или же является ею. На Западе критика ума, рациональности шла в основном в русле христианства…
Мы можем видеть на многочисленных примерах из человеческой истории и из историй с нашими знакомыми, что ум очень часто сбивается с «пути истинного». «Ум без разума беда» говорит пословица. «Для того, чтобы поступать умно, одного ума мало» (Ф. Достоевский). Умный человек зачастую применяет свой интеллект, эрудицию, аргументацию для сокрытия (от других и себя) или оправдания (рационализации) своих недостатков. Умный человек, именно в силу своего ума, отгораживается от не-интеллектуалов, от обыденной реальности, погружается в теорию и создание собственных концепций (субъективных моделей реальности). В результате происходит отрыв от реальности, иногда достигающий болезненных размеров. Ведь для получения верных выводов необходима не только логика, но как минимум, логика и факты. Именно великие интеллектуалы создавали логичные и стройные утопии, которые многим казались истинными учениями. Уму трудно уберечься от софистики, паралогизмов, от соблазна находить с легкостью аргументы как «за», так и «против», от возможности доказать всё что угодно. Это связано с самой стихией, в которой обитает ум: представления, понятия и идеи гораздо более податливый и призрачный материал, чем тот, с которым имеют дело наши руки. Ум склонен нагромождать сложности в отношениях, порождать уйму концепций, объяснений и толкований фактов, за которыми самих фактов уже не видно.
Заблуждения ума обусловлены тем, что он, как и любое явление, — не самостоятелен, не абсолютен, а зависит от многих факторов: интересов, эмоций, страстей, привязанностей, воспитания, ситуации.
Таким образом, высокий интеллект – еще не гарантия правильности суждений. «Умно» – еще не означает «верно». Между тем, мнение, что от ума зависит истинность суждений, распространено достаточно широко. Сказанное Аристотелем склонны считать более правильным, чем малоизвестным философом спустя два тысячелетия. Но время – самый существенный фактор и условие установления истинности.
(10) Итак, качества мыслящего и творящего субъекта и качества идей и текстов, порождаемых им, хотя и влияют, на оценку истинности или правильности этих идей, но все же достаточно зыбки для того, чтобы быть более или менее надежным критерием истинности.
(11) Самый надежный критерий истинности связан с понятием практики, уяснением того, что происходит при практической реализации этих идей. – Религии представляют собой не теоретические системы, а, прежде всего путь перехода от состояния духовной незрелости, духовного нездоровья (самсара, майя, «мир») к максимальному развертыванию духовных возможностей, к достижению «того, что есть в действительности», что представляется для обыденного нашего сознания высшей реальностью или высшим состоянием (нирвана, мокша, Освобождение, Пробуждение…). Правильность или истинность идей проверяется на практике. Идеи, предписываемые нормы поведения и деятельности правильны, если приносят обещанные Учением результаты (плоды).
Существуют признаки достижения этих результатов, которые проявляются, прежде всего, в видимом и заметном изменении нашего духовного (психического, душевного) состояния (большее владение собой, терпимость, миролюбие, доброжелательность, положительные эмоции) и изменении наших отношений с другими. В целом нарастание тепла и света, саттвы, довольство настоящим положением (в обыденном мире – но не своим духовным состоянием), все меньшая зависимость нашего духовного и душевного состояния от внешнего мира (вещи, комфорт и т.д.), ориентация на общее (для других), а не личное благо (противопоставленное чужому благу), рост нравственности, сосредоточенности и понимания суть критерии того, что наставления в Учении верны и правильно применяются.
(12) Таким образом, основным критерием истинности Учения являются результаты его реализации. Эти результаты проявляются в изменении «внутреннего состояния» практикующего и в том, что приносит его поведение, его деятельность другим. «По плодам их узнаете их». Но для того, чтобы убедиться в прочности и истинности «плодов» необходимо время. Сама по себе длительность практического (а не только в книгах) существования Учения в значительной степени свидетельствует о его истинности, т.е. применимости и духовно-практической результативности. Так, например, буддизм, существующий уже около двух с половиной тысяч лет в странах с различными культурами, выдержал испытание временем и делами и может называться истинным Учением.
***
(13) Резюме. В общем, ни один критерий истинности не является абсолютным. Наиболее правильным является одновременное применение максимального числа критериев. Но из всех существующих критерий, выработанный марксизмом — общественно-историческая практика – наиболее серьезный. – Для оценки истинности Учения или идей мы должны опираться на факты, логику, достоверные (проверенные) авторитетные свидетельства (слова основателей Учения) и включить эти три компонента в контекст реального времени. «Истина дочь времени, а не авторитета».
Один из известных (и очень древних) критериев правильности концепции – ее внутренняя логическая непротиворечивость (т.е. то, что компоненты учения не отрицают друг друга). Если некто утверждает, что он основывается на таких-то и таких-то идеях, изложенных в каноническом тексте, но в этом тесте мы встречаем совершенное иные утверждения, то концепция не обоснована. Если утверждается, что главное средство правильного познания – чувственное восприятие, а затем говорится, что главное средство не чувственное, а рациональное познание (абстрактное мышление), то учение также несостоятельно.