Денщик доложил о переводчике чужестранной коллегии, Василии Козловском. Вошел молодой человек, бледный, чахоточный. Петр отыскал в бумагах и отдал ему перечеркнутую, со многими отметками карандашом на полях, рукопись – тракт о механике.
-Переведено плохо, исправь.
-Ваше величество! – залепетал Козловский, робея и заикаясь. – Сам творец той книги такой стилус положил, что зело трудно разуметь, понеже писал сокращенно и прикрыто, не столько зря на пользу людскую, сколько на субтильность своего философского письма. А мне за краткостью ума моего невозможно понять.
Царь терпеливо учил его.
-Не надлежит речь от речи хранить, но самый смысл уразумев, на свой язык уже так писать, как внятнее, только храня то, чтобы дела не проронить, а за штилем их не гнаться. Чтоб не праздной ради красоты, но для пользы было, без излишних рассказов, которые время тратят и у читающих охоту отнимают. Да не высоким славянским штилем, а простым русским языком пиши, высоких слов класть ненадобно, посольского приказу употреби слова. Как говоришь, так и пиши, просто. Понял?
-Точно так, ваше величество! – ответил переводчик, как солдат по команде, и понурил голову с унылом видом, как будто вспомнил своего предшественника, тоже переводчика иностранной коллегии, Бориса Волкова, который, отчаявшись над французскою Огородною книгою, Le jardinage de Quintiny, и убоясь царского гнева, перерезал себе жилы.
-Ну, ступай с Богом. Явись же со всем усердием.
(Д. С. Мережковский. Пётр и Алексей. М., 1990. Стр.298-9).